Неточные совпадения
И если больной, язвы которого ты обмываешь, не ответит тебе тотчас же благодарностью, а, напротив, станет тебя же мучить капризами, не ценя и не замечая
твоего человеколюбивого служения, станет кричать на тебя, грубо требовать, даже жаловаться какому-нибудь начальству (как и часто случается
с очень страдающими) — что тогда?
Конец карьеры моей, по толкованию
твоего братца, в том, что оттенок социализма не помешает мне откладывать на текущий счет подписные денежки и пускать их при случае в оборот, под руководством какого-нибудь жидишки, до тех пор, пока не выстрою капитальный дом в Петербурге,
с тем чтобы перевесть в него и редакцию, а в остальные этажи напустить жильцов.
— Где ты мог это слышать? Нет, вы, господа Карамазовы, каких-то великих и древних дворян из себя корчите, тогда как отец
твой бегал шутом по чужим столам да при милости на кухне числился. Положим, я только поповский сын и тля пред вами, дворянами, но не оскорбляйте же меня так весело и беспутно. У меня тоже честь есть, Алексей Федорович. Я Грушеньке не могу быть родней, публичной девке, прошу понять-с!
— Ну не говорил ли я, — восторженно крикнул Федор Павлович, — что это фон Зон! Что это настоящий воскресший из мертвых фон Зон! Да как ты вырвался оттуда? Что ты там нафонзонил такого и как ты-то мог от обеда уйти? Ведь надо же медный лоб иметь! У меня лоб, а я, брат,
твоему удивляюсь! Прыгай, прыгай скорей! Пусти его, Ваня, весело будет. Он тут как-нибудь в ногах полежит. Полежишь, фон Зон? Али на облучок его
с кучером примостить?.. Прыгай на облучок, фон Зон!..
— А когда они прибудут,
твои три тысячи? Ты еще и несовершеннолетний вдобавок, а надо непременно, непременно, чтобы ты сегодня уже ей откланялся,
с деньгами или без денег, потому что я дальше тянуть не могу, дело на такой точке стало. Завтра уже поздно, поздно. Я тебя к отцу пошлю.
— Не мудрено, Lise, не мудрено… от
твоих же капризов и со мной истерика будет, а впрочем, она так больна, Алексей Федорович, она всю ночь была так больна, в жару, стонала! Я насилу дождалась утра и Герценштубе. Он говорит, что ничего не может понять и что надо обождать. Этот Герценштубе всегда придет и говорит, что ничего не может понять. Как только вы подошли к дому, она вскрикнула и
с ней случился припадок, и приказала себя сюда в свою прежнюю комнату перевезть…
Лежу это я и Илюшу в тот день не очень запомнил, а в тот-то именно день мальчишки и подняли его на смех в школе
с утра-с: «Мочалка, — кричат ему, — отца
твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле бежал и прощения просил».
Понимаю же я, каково должно быть сотрясение вселенной, когда все на небе и под землею сольется в один хвалебный глас и все живое и жившее воскликнет: «Прав ты, Господи, ибо открылись пути
твои!» Уж когда мать обнимется
с мучителем, растерзавшим псами сына ее, и все трое возгласят со слезами: «Прав ты, Господи», то уж, конечно, настанет венец познания и все объяснится.
— Нет, не могу допустить. Брат, — проговорил вдруг
с засверкавшими глазами Алеша, — ты сказал сейчас: есть ли во всем мире существо, которое могло бы и имело право простить? Но существо это есть, и оно может все простить, всех и вся и за всё, потому что само отдало неповинную кровь свою за всех и за всё. Ты забыл о нем, а на нем-то и созиждается здание, и это ему воскликнут: «Прав ты, Господи, ибо открылись пути
твои».
«Накорми, тогда и спрашивай
с них добродетели!» — вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против тебя и которым разрушится храм
твой.
С хлебом тебе давалось бесспорное знамя: дашь хлеб, и человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба, но если в то же время кто-нибудь овладеет его совестью помимо тебя — о, тогда он даже бросит хлеб
твой и пойдет за тем, который обольстит его совесть.
О, ты знал, что подвиг
твой сохранится в книгах, достигнет глубины времен и последних пределов земли, и понадеялся, что, следуя тебе, и человек останется
с Богом, не нуждаясь в чуде.
Они вытерпели крест
твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и кореньями, — и уж, конечно, ты можешь
с гордостью указать на этих детей свободы, свободной любви, свободной и великолепной жертвы их во имя
твое.
Знай, что и я был в пустыне, что и я питался акридами и кореньями, что и я благословлял свободу, которою ты благословил людей, и я готовился стать в число избранников
твоих, в число могучих и сильных
с жаждой «восполнить число».
— Ты, может быть, сам масон! — вырвалось вдруг у Алеши. — Ты не веришь в Бога, — прибавил он, но уже
с чрезвычайною скорбью. Ему показалось к тому же, что брат смотрит на него
с насмешкой. — Чем же кончается
твоя поэма? — спросил он вдруг, смотря в землю, — или уж она кончена?
— Я, брат, уезжая, думал, что имею на всем свете хоть тебя, —
с неожиданным чувством проговорил вдруг Иван, — а теперь вижу, что и в
твоем сердце мне нет места, мой милый отшельник. От формулы «все позволено» я не отрекусь, ну и что же, за это ты от меня отречешься, да, да?
А тебя, Алексей, много раз благословлял я мысленно в жизни моей за лик
твой, узнай сие, — проговорил старец
с тихою улыбкой.
И верблюды-то так тогда мое воображение заняли, и сатана, который так
с Богом говорит, и Бог, отдавший раба своего на погибель, и раб его, восклицающий: «Буди имя
твое благословенно, несмотря на то, что казнишь меня», — а затем тихое и сладостное пение во храме: «Да исправится молитва моя», и снова фимиам от кадила священника и коленопреклоненная молитва!
И вот, может быть,
с другого конца земли вознесется ко Господу за упокой его и
твоя молитва, хотя бы ты и не знал его вовсе, а он тебя.
Вот ты прошел мимо малого ребенка, прошел злобный, со скверным словом,
с гневливою душой; ты и не приметил, может, ребенка-то, а он видел тебя, и образ
твой, неприглядный и нечестивый, может, в его беззащитном сердечке остался.
Если не отойдет
с целованием
твоим бесчувственный и смеясь над тобою же, то не соблазняйся и сим: значит, срок его еще не пришел, но придет в свое время; а не придет, все равно: не он, так другой за него познает, и пострадает, и осудит, и обвинит себя сам, и правда будет восполнена.
— Почему так сегодня Митеньки боишься? — осведомился Ракитин, — кажется,
с ним не пуглива, по
твоей дудке пляшет.
— Стой, Ракитка! — вскочила вдруг Грушенька, — молчите вы оба. Теперь я все скажу: ты, Алеша, молчи, потому что от
твоих таких слов меня стыд берет, потому что я злая, а не добрая, — вот я какая. А ты, Ракитка, молчи потому, что ты лжешь. Была такая подлая мысль, что хотела его проглотить, а теперь ты лжешь, теперь вовсе не то… и чтоб я тебя больше совсем не слыхала, Ракитка! — Все это Грушенька проговорила
с необыкновенным волнением.
— Это тебя
твоим старцем давеча зарядили, и теперь ты своим старцем в меня и выпалил, Алешенька, Божий человечек, —
с ненавистною улыбкой проговорил Ракитин.
— Да черт вас дери всех и каждого! — завопил он вдруг, — и зачем я, черт,
с тобою связался! Знать я тебя не хочу больше отселева. Пошел один, вон
твоя дорога!
— Дмитрий Федорович, слушай, батюшка, — начал, обращаясь к Мите, Михаил Макарович, и все взволнованное лицо его выражало горячее отеческое почти сострадание к несчастному, — я
твою Аграфену Александровну отвел вниз сам и передал хозяйским дочерям, и
с ней там теперь безотлучно этот старичок Максимов, и я ее уговорил, слышь ты? — уговорил и успокоил, внушил, что тебе надо же оправдаться, так чтоб она не мешала, чтоб не нагоняла на тебя тоски, не то ты можешь смутиться и на себя неправильно показать, понимаешь?
— Сказала тебе, что
твоя, и буду
твоя, пойду
с тобой навек, куда бы тебя ни решили. Прощай, безвинно погубивший себя человек!
Я не двинулся, я, признаюсь, иногда бываю храбр, Карамазов, я только посмотрел
с презрением, как бы говоря взглядом: «Не хочешь ли, мол, еще, за всю мою дружбу, так я к
твоим услугам».
— Ишь ведь! Но отвечай, отвечай, я настаиваю:
с чего именно, чем именно я мог вселить тогда в
твою подлую душу такое низкое для меня подозрение?
— Слышишь, лучше отвори, — вскричал гость, — это брат
твой Алеша
с самым неожиданным и любопытным известием, уж я тебе отвечаю!
— Да, но он зол. Он надо мной смеялся. Он был дерзок, Алеша, —
с содроганием обиды проговорил Иван. — Но он клеветал на меня, он во многом клеветал. Лгал мне же на меня же в глаза. «О, ты идешь совершить подвиг добродетели, объявишь, что убил отца, что лакей по
твоему наущению убил отца…»
Да хоть именно для того только, чтобы не оставлять свою возлюбленную на соблазны старика, к которому он так ревновал, он должен бы был распечатать свою ладонку и остаться дома неотступным сторожем своей возлюбленной, ожидая той минуты, когда она скажет ему наконец: „Я
твоя“, чтоб лететь
с нею куда-нибудь подальше из теперешней роковой обстановки.
— Любовь прошла, Митя! — начала опять Катя, — но дорого до боли мне то, что прошло. Это узнай навек. Но теперь, на одну минутку, пусть будет то, что могло бы быть, —
с искривленною улыбкой пролепетала она, опять радостно смотря ему в глаза. — И ты теперь любишь другую, и я другого люблю, а все-таки тебя вечно буду любить, а ты меня, знал ли ты это? Слышишь, люби меня, всю
твою жизнь люби! — воскликнула она
с каким-то почти угрожающим дрожанием в голосе.