Неточные совпадения
Впрочем, я даже рад тому, что роман мой разбился сам собою на два рассказа «при существенном единстве целого»: познакомившись с первым рассказом, читатель уже сам определит:
стоит ли ему приниматься
за второй?
Петр Александрович Миусов, человек насчет денег и буржуазной честности весьма щекотливый, раз, впоследствии, приглядевшись к Алексею, произнес о нем следующий афоризм: «Вот, может быть, единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни
за что не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится, и это не будет
стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а, может быть, напротив, почтут
за удовольствие».
Проезд
стоил очень недорого, и дамы не позволили ему заложить свои часы — подарок семейства благодетеля пред отъездом
за границу, а роскошно снабдили его средствами, даже новым платьем и бельем.
Дмитрий Федорович
стоял несколько мгновений как пораженный: ему поклон в ноги — что такое? Наконец вдруг вскрикнул: «О Боже!» — и, закрыв руками лицо, бросился вон из комнаты.
За ним повалили гурьбой и все гости, от смущения даже не простясь и не откланявшись хозяину. Одни только иеромонахи опять подошли под благословение.
Он так спешил, что в нетерпении занес уже ногу на ступеньку, на которой еще
стояла левая нога Ивана Федоровича, и, схватившись
за кузов, стал было подпрыгивать в коляску.
За плетнем в соседском саду, взмостясь на что-то,
стоял, высунувшись по грудь, брат его Дмитрий Федорович и изо всех сил делал ему руками знаки, звал его и манил, видимо боясь не только крикнуть, но даже сказать вслух слово, чтобы не услышали. Алеша тотчас подбежал к плетню.
Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается Бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед
за чертом, но я все-таки и твой сын, Господи, и люблю тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя миру
стоять и быть.
Придирался ко мне; да рука у меня была, к тому же весь город
за меня
стоял, придраться нельзя было очень-то.
Смердяков бросился
за водой. Старика наконец раздели, снесли в спальню и уложили в постель. Голову обвязали ему мокрым полотенцем. Ослабев от коньяку, от сильных ощущений и от побоев, он мигом, только что коснулся подушки, завел глаза и забылся. Иван Федорович и Алеша вернулись в залу. Смердяков выносил черепки разбитой вазы, а Григорий
стоял у стола, мрачно потупившись.
За канавкой же, примерно шагах в тридцати от группы,
стоял у забора и еще мальчик, тоже школьник, тоже с мешочком на боку, по росту лет десяти, не больше, или даже меньше того, — бледненький, болезненный и со сверкавшими черными глазками.
—
Стойте, Алексей Федорович,
стойте, — схватился опять
за новую, вдруг представившуюся ему мечту штабс-капитан и опять затараторил исступленною скороговоркой, — да знаете ли вы, что мы с Илюшкой, пожалуй, и впрямь теперь мечту осуществим: купим лошадку да кибитку, да лошадку-то вороненькую, он просил непременно чтобы вороненькую, да и отправимся, как третьего дня расписывали.
— Ну, Алеша, мы еще подождем с поцелуями, потому что мы этого еще оба не умеем, а ждать нам еще очень долго, — заключила она вдруг. — Скажите лучше,
за что вы берете меня, такую дуру, больную дурочку, вы, такой умный, такой мыслящий, такой замечающий? Ах, Алеша, я ужасно счастлива, потому что я вас совсем не
стою!
«Имеешь ли ты право возвестить нам хоть одну из тайн того мира, из которого ты пришел? — спрашивает его мой старик и сам отвечает ему
за него, — нет, не имеешь, чтобы не прибавлять к тому, что уже было прежде сказано, и чтобы не отнять у людей свободы,
за которую ты так
стоял, когда был на земле.
Стояло и торчало где-то какое-то существо или предмет, вроде как торчит что-нибудь иногда пред глазом, и долго,
за делом или в горячем разговоре, не замечаешь его, а между тем видимо раздражаешься, почти мучаешься, и наконец-то догадаешься отстранить негодный предмет, часто очень пустой и смешной, какую-нибудь вещь, забытую не на своем месте, платок, упавший на пол, книгу, не убранную в шкаф, и проч., и проч.
— Что батюшка, спит или проснулся? — тихо и смиренно проговорил он, себе самому неожиданно, и вдруг, тоже совсем неожиданно, сел на скамейку. На мгновение ему стало чуть не страшно, он вспомнил это потом. Смердяков
стоял против него, закинув руки
за спину, и глядел с уверенностью, почти строго.
Входящим слугам говорил поминутно: «Милые мои, дорогие,
за что вы мне служите, да и
стою ли я того, чтобы служить-то мне?
И вспомнил я тут моего брата Маркела и слова его пред смертью слугам: «Милые мои, дорогие,
за что вы мне служите,
за что меня любите, да и
стою ли я, чтобы служить-то мне?» — «Да,
стою ли», — вскочило мне вдруг в голову.
Но озарила меня тогда вдруг мысль моего милого брата, которую слышал от него в детстве моем: «
Стою ли я того и весь-то, чтобы мне другой служил, а чтоб я,
за нищету и темноту его, им помыкал?» И подивился я тогда же, сколь самые простые мысли, воочию ясные, поздно появляются в уме нашем.
Ожидавшая внизу толпа заколебалась; иные пошли
за ним тотчас же, но иные замедлили, ибо келья все еще была отперта, а отец Паисий, выйдя вслед
за отцом Ферапонтом на крылечко,
стоя наблюдал.
Постой! — внезапно прокричал он опять, вдруг остановился и, придержав Алешу
за плечо, остановил и его.
«Что бы у ней такое?» — пробормотал Ракитин, вводя Алешу
за руку в гостиную. Грушенька
стояла у дивана как бы все еще в испуге. Густая прядь темно-русой косы ее выбилась вдруг из-под наколки и упала на ее правое плечо, но она не заметила и не поправила, пока не вгляделась в гостей и не узнала их.
Восторженный ли вид капитана, глупое ли убеждение этого «мота и расточителя», что он, Самсонов, может поддаться на такую дичь, как его «план», ревнивое ли чувство насчет Грушеньки, во имя которой «этот сорванец» пришел к нему с какою-то дичью
за деньгами, — не знаю, что именно побудило тогда старика, но в ту минуту, когда Митя
стоял пред ним, чувствуя, что слабеют его ноги, и бессмысленно восклицал, что он пропал, — в ту минуту старик посмотрел на него с бесконечною злобой и придумал над ним посмеяться.
— Я, батюшка, останусь здесь со свечой и буду ловить мгновение. Пробудится, и тогда я начну…
За свечку я тебе заплачу, — обратился он к сторожу, —
за постой тоже, будешь помнить Дмитрия Карамазова. Вот только с вами, батюшка, не знаю теперь как быть: где же вы ляжете?
И казалось бы, что в той любви,
за которою надо так подсматривать, и чего
стоит любовь, которую надобно столь усиленно сторожить?
— Зачем тебе столько, к чему это?
Стой! — завопил Петр Ильич. — Это что
за ящик? С чем? Неужели тут на четыреста рублей?
Он
стоял один, в темноте, в углу и вдруг схватил себя обеими руками
за голову.
Слышали ее крики: «С тобой хоть на казнь!» А что я ей дал, я, нищий, голяк,
за что такая любовь ко мне,
стою ли я, неуклюжая, позорная тварь и с позорным лицом, такой любви, чтоб со мной ей в каторгу идти?
А Калганов забежал в сени, сел в углу, нагнул голову, закрыл руками лицо и заплакал, долго так сидел и плакал, — плакал, точно был еще маленький мальчик, а не двадцатилетний уже молодой человек. О, он поверил в виновность Мити почти вполне! «Что же это
за люди, какие же после того могут быть люди!» — бессвязно восклицал он в горьком унынии, почти в отчаянии. Не хотелось даже и жить ему в ту минуту на свете. «
Стоит ли,
стоит ли!» — восклицал огорченный юноша.
Он сорвался с места и, отворив дверь, быстро прошел в комнату. Перезвон бросился
за ним. Доктор
постоял было еще секунд пять как бы в столбняке, смотря на Алешу, потом вдруг плюнул и быстро пошел к карете, громко повторяя: «Этта, этта, этта, я не знаю, что этта!» Штабс-капитан бросился его подсаживать. Алеша прошел в комнату вслед
за Колей. Тот
стоял уже у постельки Илюши. Илюша держал его
за руку и звал папу. Чрез минуту воротился и штабс-капитан.
— Садитесь, Алексей Федорович, — проговорила Катерина Ивановна, сама оставаясь
стоя. Она изменилась мало
за это время, но темные глаза ее сверкали зловещим огнем. Алеша помнил потом, что она показалась ему чрезвычайно хороша собой в ту минуту.
Оба замолчали. Целую длинную минуту протянулось это молчание. Оба
стояли и все смотрели друг другу в глаза. Оба были бледны. Вдруг Иван весь затрясся и крепко схватил Алешу
за плечо.
Один волосок-с:
стоило этой барыне вот так только мизинчиком пред ними сделать, и они бы тотчас в церковь
за ними высуня язык побежали.
— Почему, почему я убийца? О Боже! — не выдержал наконец Иван, забыв, что всё о себе отложил под конец разговора. — Это все та же Чермашня-то?
Стой, говори, зачем тебе было надо мое согласие, если уж ты принял Чермашню
за согласие? Как ты теперь-то растолкуешь?
— C’est charmant, [Это восхитительно (фр.).] приживальщик. Да я именно в своем виде. Кто ж я на земле, как не приживальщик? Кстати, я ведь слушаю тебя и немножко дивлюсь: ей-богу, ты меня как будто уже начинаешь помаленьку принимать
за нечто и в самом деле, а не
за твою только фантазию, как
стоял на том в прошлый раз…
Я видел сам, как в конце залы,
за эстрадой, была временно и наскоро устроена особая загородка, в которую впустили всех этих съехавшихся юристов, и они почли себя даже счастливыми, что могли тут хоть
стоять, потому что стулья, чтобы выгадать место, были из этой загородки совсем вынесены, и вся набравшаяся толпа простояла все «дело» густо сомкнувшеюся кучей, плечом к плечу.
— Да-с, мужички наши
за себя
постояли.
Правда, в конце коридора
стоял часовой, а окно было решетчатое, и Варвинский мог быть спокоен
за свою поблажку, не совсем законную, но это был добрый и сострадательный молодой человек.