Неточные совпадения
Я читал вот как-то и где-то про «Иоанна Милостивого» (одного святого), что он, когда
к нему
пришел голодный и обмерзший прохожий и попросил согреть его, лег с ним вместе в постель, обнял его и
начал дышать ему в гноящийся и зловонный от какой-то ужасной болезни рот его.
Впоследствии Грушенька даже привыкла
к нему и,
приходя от Мити (
к которому, чуть оправившись, тотчас же стала ходить, не успев даже хорошенько выздороветь), чтоб убить тоску, садилась и
начинала разговаривать с «Максимушкой» о всяких пустяках, только чтобы не думать о своем горе.
— Ну вот поди. С самого
начала до самого сегодня знал, а сегодня вдруг встал и
начал ругать. Срамно только сказать, что говорил. Дурак! Ракитка
к нему
пришел, как я вышла. Может, Ракитка-то его и уськает, а? Как ты думаешь? — прибавила она как бы рассеянно.
Она
начала рассказывать, она все рассказала, весь этот эпизод, поведанный Митей Алеше, и «земной поклон», и причины, и про отца своего, и появление свое у Мити, и ни словом, ни единым намеком не упомянула о том, что Митя, чрез сестру ее, сам предложил «
прислать к нему Катерину Ивановну за деньгами».
— Я для чего
пришла? — исступленно и торопливо
начала она опять, — ноги твои обнять, руки сжать, вот так до боли, помнишь, как в Москве тебе сжимала, опять сказать тебе, что ты Бог мой, радость моя, сказать тебе, что безумно люблю тебя, — как бы простонала она в муке и вдруг жадно приникла устами
к руке его. Слезы хлынули из ее глаз.
Она, как показалось Павлу, была с ним нисколько не менее любезна, чем и с Неведомовым, который был на уроке и позапоздал
прийти к началу обеда, но когда он пришел, то, увидев вновь появившегося молодого человека, радостно воскликнул: «Боже мой, Марьеновский!
Неточные совпадения
Придет ли час моей свободы? // Пора, пора! — взываю
к ней; // Брожу над морем, жду погоды, // Маню ветрила кораблей. // Под ризой бурь, с волнами споря, // По вольному распутью моря // Когда ж
начну я вольный бег? // Пора покинуть скучный брег // Мне неприязненной стихии, // И средь полуденных зыбей, // Под небом Африки моей, // Вздыхать о сумрачной России, // Где я страдал, где я любил, // Где сердце я похоронил.
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она
пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза,
начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы
начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась
к стене: ей не хотелось умирать!..
Она бросалась
к детям, кричала на них, уговаривала, учила их тут же при народе, как плясать и что петь,
начинала им растолковывать, для чего это нужно,
приходила в отчаяние от их непонятливости, била их…
— Ну, слушай: я
к тебе
пришел, потому что, кроме тебя, никого не знаю, кто бы помог…
начать… потому что ты всех их добрее, то есть умнее, и обсудить можешь… А теперь я вижу, что ничего мне не надо, слышишь, совсем ничего… ничьих услуг и участий… Я сам… один… Ну и довольно! Оставьте меня в покое!
— Ваша мамаша, еще в бытность мою при них,
начала к вам письмо. Приехав сюда, я нарочно пропустил несколько дней и не
приходил к вам, чтоб уж быть вполне уверенным, что вы извещены обо всем; но теперь,
к удивлению моему…