Неточные совпадения
— Сделайте одолжение, почтенный
отец, засвидетельствуйте все мое глубокое уважение
отцу игумену и извините меня лично, Миусова,
пред его высокопреподобием в том, что по встретившимся внезапно непредвиденным обстоятельствам ни за что не могу иметь честь принять участие в его трапезе, несмотря на все искреннейшее желание мое, — раздражительно проговорил монаху Петр Александрович.
— Где ты мог это слышать? Нет, вы, господа Карамазовы, каких-то великих и древних дворян из себя корчите, тогда как
отец твой бегал шутом по чужим столам да при милости на кухне числился. Положим, я только поповский сын и тля
пред вами, дворянами, но не оскорбляйте же меня так весело и беспутно. У меня тоже честь есть, Алексей Федорович. Я Грушеньке не могу быть родней, публичной девке, прошу понять-с!
Надо всем стоял, как гора, главный, роковой и неразрешимый вопрос: чем кончится у
отца с братом Дмитрием
пред этою страшною женщиной?
Отец Ферапонт добился того, что и его наконец поселили, лет семь тому назад, в этой самой уединенной келейке, то есть просто в избе, но которая весьма похожа была на часовню, ибо заключала в себе чрезвычайно много жертвованных образов с теплившимися вековечно
пред ними жертвованными лампадками, как бы смотреть за которыми и возжигать их и приставлен был
отец Ферапонт.
— Хочешь, чтоб и я
пред тобой, монах, ниц упал? — проговорил
отец Ферапонт. — Восстани!
Было это уже очень давно, лет
пред тем уже сорок, когда старец Зосима впервые начал иноческий подвиг свой в одном бедном, малоизвестном костромском монастыре и когда вскоре после того пошел сопутствовать
отцу Анфиму в странствиях его для сбора пожертвований на их бедный костромской монастырек.
— Сатана, изыди, сатана, изыди! — повторял он с каждым крестом. — Извергая извергну! — возопил он опять. Был он в своей грубой рясе, подпоясанной вервием. Из-под посконной рубахи выглядывала обнаженная грудь его, обросшая седыми волосами. Ноги же совсем были босы. Как только стал он махать руками, стали сотрясаться и звенеть жестокие вериги, которые носил он под рясой.
Отец Паисий прервал чтение, выступил вперед и стал
пред ним в ожидании.
Но ведь так мыслили и ожидали и все в монастыре, те даже,
пред умом которых преклонялся Алеша, сам
отец Паисий например, и вот Алеша, не тревожа себя никакими сомнениями, облек и свои мечты в ту же форму, в какую и все облекли.
Пригласил
отец этого молодца не то чтоб из страху
пред капитаном, характера он был весьма неробкого, а так лишь, на всякий случай, более чтоб иметь свидетеля.
Он поклялся на коленях
пред образом и поклялся памятью
отца, как потребовала сама госпожа Красоткина, причем «мужественный» Коля сам расплакался, как шестилетний мальчик, от «чувств», и мать и сын во весь тот день бросались друг другу в объятия и плакали сотрясаясь.
Довольно сказать, что он беспрерывно стал себя спрашивать: для чего он тогда, в последнюю свою ночь, в доме Федора Павловича,
пред отъездом своим, сходил тихонько, как вор, на лестницу и прислушивался, что делает внизу
отец?
Р. S. Проклятие пишу, а тебя обожаю! Слышу в груди моей. Осталась струна и звенит. Лучше сердце пополам! Убью себя, а сначала все-таки пса. Вырву у него три и брошу тебе. Хоть подлец
пред тобой, а не вор! Жди трех тысяч. У пса под тюфяком, розовая ленточка. Не я вор, а вора моего убью. Катя, не гляди презрительно: Димитрий не вор, а убийца!
Отца убил и себя погубил, чтобы стоять и гордости твоей не выносить. И тебя не любить.
Но начал спрашивать и Фетюкович. На вопрос о том: когда именно подсудимый говорил ему, Алеше, о своей ненависти к
отцу и о том, что он мог бы убить его, и что слышал ли он это от него, например, при последнем свидании
пред катастрофой, Алеша, отвечая, вдруг как бы вздрогнул, как бы нечто только теперь припомнив и сообразив...
— Получил от Смердякова, от убийцы, вчера. Был у него
пред тем, как он повесился. Убил
отца он, а не брат. Он убил, а я его научил убить… Кто не желает смерти
отца?..
— То-то и есть, что в уме… и в подлом уме, в таком же, как и вы, как и все эти… р-рожи! — обернулся он вдруг на публику. — Убили
отца, а притворяются, что испугались, — проскрежетал он с яростным презрением. — Друг
пред другом кривляются. Лгуны! Все желают смерти
отца. Один гад съедает другую гадину… Не будь отцеубийства — все бы они рассердились и разошлись злые… Зрелищ! «Хлеба и зрелищ!» Впрочем, ведь и я хорош! Есть у вас вода или нет, дайте напиться, Христа ради! — схватил он вдруг себя за голову.
Это была та же самая стремительная Катя, которая кинулась тогда к молодому развратнику, чтобы спасти
отца; та же самая Катя, которая давеча,
пред всею этою публикой, гордая и целомудренная, принесла себя и девичий стыд свой в жертву, рассказав про «благородный поступок Мити», чтобы только лишь сколько-нибудь смягчить ожидавшую его участь.
Но вот, однако, дети этого старика, этого
отца семейства: один
пред нами на скамье подсудимых, об нем вся речь впереди; про других скажу лишь вскользь.
Так ли, так ли груб и бездушен подсудимый, что мог еще думать в тот момент о любви и о вилянии
пред судом, если бы действительно на нем была кровь
отца?
Неточные совпадения
Немедля велел привести
пред себя всех трех злодеев — так он называл жениха, невесту и
отца женихова.
Нынче сильнее, чем когда-нибудь, Сережа чувствовал приливы любви к ней и теперь, забывшись, ожидая
отца, изрезал весь край стола ножичком, блестящими глазами глядя
пред собой и думая о ней.
Взрослые говорили о нем с сожалением, милостыню давали ему почтительно, Климу казалось, что они в чем-то виноваты
пред этим нищим и, пожалуй, даже немножко боятся его, так же, как боялся Клим.
Отец восхищался:
Да, Иван Дронов был неприятный, даже противный мальчик, но Клим, видя, что
отец, дед, учитель восхищаются его способностями, чувствовал в нем соперника, ревновал, завидовал, огорчался. А все-таки Дронов притягивал его, и часто недобрые чувства к этому мальчику исчезали
пред вспышками интереса и симпатии к нему.
— Покойник
отец учил меня: «Работник должен ходить
пред тобой, как монах
пред игуменом». Н-да… А теперь он, работник, — разбойник, все чтобы бить да ломать, а кроме того — жрать да спать.