Неточные совпадения
Но при этом Алеша почти всегда замечал, что многие, почти все, входившие в первый раз
к старцу на уединенную беседу, входили в страхе и беспокойстве, а выходили от
него почти всегда светлыми и радостными, и самое мрачное лицо
обращалось в счастливое.
— Отец игумен, после посещения вашего в ските, покорнейше просит вас всех, господа, у
него откушать. У
него в час, не позже. И вас также, —
обратился он к Максимову.
— Да и отлично бы было, если б
он манкировал, мне приятно, что ли, вся эта ваша мазня, да еще с вами на придачу? Так
к обеду будем, поблагодарите отца игумена, —
обратился он к монашку.
— А пожалуй; вы в этом знаток. Только вот что, Федор Павлович, вы сами сейчас изволили упомянуть, что мы дали слово вести себя прилично, помните. Говорю вам, удержитесь. А начнете шута из себя строить, так я не намерен, чтобы меня с вами на одну доску здесь поставили… Видите, какой человек, —
обратился он к монаху, — я вот с
ним боюсь входить
к порядочным людям.
— В чужой монастырь со своим уставом не ходят, — заметил
он. — Всех здесь в скиту двадцать пять святых спасаются, друг на друга смотрят и капусту едят. И ни одной-то женщины в эти врата не войдет, вот что особенно замечательно. И это ведь действительно так. Только как же я слышал, что старец дам принимает? —
обратился он вдруг
к монашку.
— Простите меня… — начал Миусов,
обращаясь к старцу, — что я, может быть, тоже кажусь вам участником в этой недостойной шутке. Ошибка моя в том, что я поверил, что даже и такой, как Федор Павлович, при посещении столь почтенного лица захочет понять свои обязанности… Я не сообразил, что придется просить извинения именно за то, что с
ним входишь…
— Простите, господа, что оставляю вас пока на несколько лишь минут, — проговорил
он,
обращаясь ко всем посетителям, — но меня ждут еще раньше вашего прибывшие. А вы все-таки не лгите, — прибавил
он,
обратившись к Федору Павловичу с веселым лицом.
— У ней
к вам, Алексей Федорович, поручение… Как ваше здоровье, — продолжала маменька,
обращаясь вдруг
к Алеше и протягивая
к нему свою прелестно гантированную ручку. Старец оглянулся и вдруг внимательно посмотрел на Алешу. Тот приблизился
к Лизе и, как-то странно и неловко усмехаясь, протянул и ей руку. Lise сделала важную физиономию.
— О любопытнейшей
их статье толкуем, — произнес иеромонах Иосиф, библиотекарь,
обращаясь к старцу и указывая на Ивана Федоровича. — Нового много выводят, да, кажется, идея-то о двух концах. По поводу вопроса о церковно-общественном суде и обширности
его права ответили журнальною статьею одному духовному лицу, написавшему о вопросе сем целую книгу…
— Э, да у нас и гор-то нету! — воскликнул отец Иосиф и,
обращаясь к старцу, продолжал: —
Они отвечают, между прочим, на следующие «основные и существенные» положения своего противника, духовного лица, заметьте себе.
— Я читал эту книгу, на которую вы возражали, —
обратился он к Ивану Федоровичу, — и удивлен был словами духовного лица, что «церковь есть царство не от мира сего».
Он вдруг умолк, как бы сдержав себя. Иван Федорович, почтительно и внимательно
его выслушав, с чрезвычайным спокойствием, но по-прежнему охотно и простодушно продолжал,
обращаясь к старцу...
— Да ведь по-настоящему то же самое и теперь, — заговорил вдруг старец, и все разом
к нему обратились, — ведь если бы теперь не было Христовой церкви, то не было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары за
него потом, то есть кары настоящей, не механической, как
они сказали сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести.
Мало того, даже старается сохранить с преступником все христианское церковное общение: допускает
его к церковным службам,
к святым дарам, дает
ему подаяние и
обращается с
ним более как с плененным, чем как с виновным.
— Недостойная комедия, которую я предчувствовал, еще идя сюда! — воскликнул Дмитрий Федорович в негодовании и тоже вскочив с места. — Простите, преподобный отец, —
обратился он к старцу, — я человек необразованный и даже не знаю, как вас именовать, но вас обманули, а вы слишком были добры, позволив нам у вас съехаться. Батюшке нужен лишь скандал, для чего — это уж
его расчет. У
него всегда свой расчет. Но, кажется, я теперь знаю для чего…
— Это что же
он в ноги-то, это эмблема какая-нибудь? — попробовал было разговор начать вдруг почему-то присмиревший Федор Павлович, ни
к кому, впрочем, не осмеливаясь
обратиться лично.
Они все выходили в эту минуту из ограды скита.
— Ты понимаешь ли, что есть долг? —
обратился он к Марфе Игнатьевне.
В
нем симпатия
к этой несчастной
обратилась во что-то священное, так что и двадцать лет спустя
он бы не перенес, от кого бы то ни шло, даже худого намека о ней и тотчас бы возразил обидчику.
Ты разве человек, —
обращался он вдруг прямо
к Смердякову, — ты не человек, ты из банной мокроты завелся, вот ты кто…» Смердяков, как оказалось впоследствии, никогда не мог простить
ему этих слов.
Он с видимым удовольствием
обращался к Григорию, отвечая, в сущности, на одни лишь вопросы Федора Павловича и очень хорошо понимая это, но нарочно делая вид, что вопросы эти как будто задает
ему Григорий.
— Не намочить ли и тебе голову и не лечь ли тебе тоже в постель, —
обратился к Григорию Алеша. — Мы здесь за
ним посмотрим; брат ужасно больно ударил тебя… по голове.
— А я прошел с переулка через забор прямо в беседку. Вы, надеюсь, извините меня в этом, —
обратился он к Марье Кондратьевне, — мне надо было захватить скорее брата.
Ибо слишком будут помнить, что прежде, без нас, самые хлебы, добытые
ими,
обращались в руках
их лишь в камни, а когда
они воротились
к нам, то самые камни
обратились в руках
их в хлебы.
Отцы и учители мои, — умиленно улыбаясь,
обратился он к гостям своим, — никогда до сего дня не говорил я, даже и
ему, за что был столь милым душе моей лик сего юноши.
Слышишь ли сие, Порфирий, —
обратился он к прислуживавшему
его послушнику.
Но была ли это вполне тогдашняя беседа, или
он присовокупил
к ней в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить,
к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы
он излагал жизнь свою в виде повести,
обращаясь к друзьям своим, тогда как, без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер общая, и хотя гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от себя, вмешиваясь в разговор, может быть, даже и от себя поведали и рассказали что-либо,
к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих.
Алеша проговорил это в неудержимом порыве сердца.
Ему надо было высказаться, и
он обратился к Ракитину. Если б не было Ракитина,
он стал бы восклицать один. Но Ракитин поглядел насмешливо, и Алеша вдруг остановился.
— Видите, сударь, нам такие дела несподручны, — медленно промолвил старик, — суды пойдут, адвокаты, сущая беда! А если хотите, тут есть один человек, вот
к нему обратитесь…
— Я, батюшка, останусь здесь со свечой и буду ловить мгновение. Пробудится, и тогда я начну… За свечку я тебе заплачу, —
обратился он к сторожу, — за постой тоже, будешь помнить Дмитрия Карамазова. Вот только с вами, батюшка, не знаю теперь как быть: где же вы ляжете?
Я тогда четыре дюжины у
них взял, — вдруг
обратился он к Петру Ильичу, —
они уж знают, не беспокойся, Миша, — повернулся
он опять
к мальчику.
Ведь
его Мишей зовут? — опять
обратился он к Петру Ильичу.
Это уже
он докончил,
обращаясь к толстенькому человечку, сидевшему на диване с трубкой. Тот важно отнял от губ своих трубку и строго произнес...
—
Он снова
обратился к пану с трубкой, видимо принимая
его за главного здесь человека.
— Ну вот, опять… Ну, развеселись, развеселись! — уговаривала
его Грушенька. — Я очень рада, что ты приехал, очень рада, Митя, слышишь ты, что я очень рада? Я хочу, чтоб
он сидел здесь с нами, — повелительно
обратилась она как бы ко всем, хотя слова ее видимо относились
к сидевшему на диване. — Хочу, хочу! А коли
он уйдет, так и я уйду, вот что! — прибавила она с загоревшимися вдруг глазами.
— Что изволит моя царица — то закон! — произнес пан, галантно поцеловав ручку Грушеньки. — Прошу пана до нашей компании! —
обратился он любезно
к Мите. Митя опять привскочил было с видимым намерением снова разразиться тирадой, но вышло другое.
— Знаете, знаете, это
он теперь уже вправду, это
он теперь не лжет! — восклицал,
обращаясь к Мите, Калганов. — И знаете,
он ведь два раза был женат — это
он про первую жену говорит — а вторая жена
его, знаете, сбежала и жива до сих пор, знаете вы это?
— Ктура годзина, пане? (который час?) —
обратился со скучающим видом пан с трубкой
к высокому пану на стуле. Тот вскинул в ответ плечами: часов у
них у обоих не было.
— Богиня моя! — крикнул пан на диване, — цо мувишь, то сень стане. Видзен неласкен, и естем смутны. (Вижу нерасположение, оттого я и печальный.) Естем готув (я готов), пане, — докончил
он,
обращаясь к Мите.
— Ты чего кричишь, глотку рвешь? —
обратился он к Врублевскому с какою-то непонятною даже невежливостью.
Но маленький следователь не дал докончить;
он обратился к Мите и твердо, громко и важно произнес...
— Да, вот кто мог убить… — начал было следователь, но прокурор Ипполит Кириллович (товарищ прокурора, но и мы будем
его называть для краткости прокурором), переглянувшись со следователем, произнес,
обращаясь к Мите...
— Дмитрий Федорович, слушай, батюшка, — начал,
обращаясь к Мите, Михаил Макарович, и все взволнованное лицо
его выражало горячее отеческое почти сострадание
к несчастному, — я твою Аграфену Александровну отвел вниз сам и передал хозяйским дочерям, и с ней там теперь безотлучно этот старичок Максимов, и я ее уговорил, слышь ты? — уговорил и успокоил, внушил, что тебе надо же оправдаться, так чтоб она не мешала, чтоб не нагоняла на тебя тоски, не то ты можешь смутиться и на себя неправильно показать, понимаешь?
Вы одобряете, Ипполит Кириллович? —
обратился он вдруг
к прокурору.
— Ну что ж теперь, пороть розгами, что ли, меня начнете, ведь больше-то ничего не осталось, — заскрежетал
он,
обращаясь к прокурору.
К Николаю Парфеновичу
он и повернуться уже не хотел, как бы и говорить с
ним не удостоивая. «Слишком уж пристально мои носки осматривал, да еще велел, подлец, выворотить, это
он нарочно, чтобы выставить всем, какое у меня грязное белье!»
Оба
они как вошли в комнату, так тотчас же, несмотря на вопросы Николая Парфеновича, стали
обращаться с ответами
к стоявшему в стороне Михаилу Макаровичу, принимая
его, по неведению, за главный чин и начальствующее здесь лицо и называя
его с каждым словом: «пане пулковнику».
— Слава тебе Господи! — проговорила она горячим, проникновенным голосом и, еще не садясь на место и
обратившись к Николаю Парфеновичу, прибавила: — Как
он теперь сказал, тому и верьте! Знаю
его: сболтнуть что сболтнет, али для смеху, али с упрямства, но если против совести, то никогда не обманет. Прямо правду скажет, тому верьте!
Когда подписан был протокол, Николай Парфенович торжественно
обратился к обвиняемому и прочел
ему «Постановление», гласившее, что такого-то года и такого-то дня, там-то, судебный следователь такого-то окружного суда, допросив такого-то (то есть Митю) в качестве обвиняемого в том-то и в том-то (все вины были тщательно прописаны) и принимая во внимание, что обвиняемый, не признавая себя виновным во взводимых на
него преступлениях, ничего в оправдание свое не представил, а между тем свидетели (такие-то) и обстоятельства (такие-то)
его вполне уличают, руководствуясь такими-то и такими-то статьями «Уложения о наказаниях» и т. д., постановил: для пресечения такому-то (Мите) способов уклониться от следствия и суда, заключить
его в такой-то тюремный замок, о чем обвиняемому объявить, а копию сего постановления товарищу прокурора сообщить и т. д., и т. д.
Но Коля и сам держал
его на почтительном расстоянии, уроки готовил отлично, был в классе вторым учеником,
обращался к Дарданелову сухо, и весь класс твердо верил, что во всемирной истории Коля так силен, что «собьет» самого Дарданелова.
— Пузыри, —
обратился Коля
к деткам, — эта женщина останется с вами до моего прихода или до прихода вашей мамы, потому что и той давно бы воротиться надо. Сверх того, даст вам позавтракать. Дашь чего-нибудь
им, Агафья?
Он тотчас же и прежде всего
обратился к сидевшей в своем кресле супруге штабс-капитана (которая как раз в ту минуту была ужасно как недовольна и брюзжала на то, что мальчики заслонили собою постельку Илюши и не дают ей поглядеть на новую собачку) и чрезвычайно вежливо шаркнул пред нею ножкой, а затем, повернувшись
к Ниночке, отдал и ей, как даме, такой же поклон.