Неточные совпадения
Послушайте, вы целитель, вы знаток души человеческой; я, конечно,
не смею претендовать на то, чтобы вы мне совершенно верили, но уверяю вас самым великим словом, что я
не из легкомыслия теперь говорю, что мысль эта о будущей загробной жизни до страдания волнует меня, до ужаса и испуга…
— К несчастию, я действительно чувствую себя почти в необходимости явиться на этот проклятый обед, — все с тою же горькою раздражительностью продолжал Миусов, даже и
не обращая внимания, что монашек
слушает. — Хоть там-то извиниться надо за то, что мы здесь натворили, и разъяснить, что это
не мы… Как вы думаете?
И однако, все шли. Монашек молчал и
слушал. Дорогой через песок он только раз лишь заметил, что отец игумен давно уже ожидают и что более получаса опоздали. Ему
не ответили. Миусов с ненавистью посмотрел на Ивана Федоровича.
— Какому? Быдто
не знаешь? Бьюсь об заклад, что ты сам уж об этом думал. Кстати, это любопытно:
слушай, Алеша, ты всегда правду говоришь, хотя всегда между двух стульев садишься: думал ты об этом или
не думал, отвечай?
Слушай: если два существа вдруг отрываются от всего земного и летят в необычайное, или по крайней мере один из них, и пред тем, улетая или погибая, приходит к другому и говорит: сделай мне то и то, такое, о чем никогда никого
не просят, но о чем можно просить лишь на смертном одре, — то неужели же тот
не исполнит… если друг, если брат?
— Мне сестра сказала, что вы дадите четыре тысячи пятьсот рублей, если я приду за ними… к вам сама. Я пришла… дайте деньги!.. —
не выдержала, задохлась, испугалась, голос пресекся, а концы губ и линии около губ задрожали. — Алешка,
слушаешь или спишь?
Слушай: ведь я, разумеется, завтра же приехал бы руки просить, чтобы все это благороднейшим, так сказать, образом завершить и чтобы никто, стало быть, этого
не знал и
не мог бы знать.
—
Слушай: юридически он мне ничего
не должен.
— А испугался, испугался-таки давеча, испугался? Ах ты, голубчик, да я ль тебя обидеть могу.
Слушай, Иван,
не могу я видеть, как он этак смотрит в глаза и смеется,
не могу. Утроба у меня вся начинает на него смеяться, люблю его! Алешка, дай я тебе благословение родительское дам.
— Загорится ракета, да и
не догорит, может быть. Народ этих бульонщиков пока
не очень-то любит
слушать.
Слушайте, если б он велел мне кланяться мельком,
не настаивая на передаче слова,
не подчеркивая слова, то это было бы все…
—
Слушай, я разбойника Митьку хотел сегодня было засадить, да и теперь еще
не знаю, как решу. Конечно, в теперешнее модное время принято отцов да матерей за предрассудок считать, но ведь по законам-то, кажется, и в наше время
не позволено стариков отцов за волосы таскать, да по роже каблуками на полу бить, в их собственном доме, да похваляться прийти и совсем убить — все при свидетелях-с. Я бы, если бы захотел, скрючил его и мог бы за вчерашнее сейчас засадить.
— И я тебя тоже, Lise.
Послушайте, Алексей Федорович, — таинственно и важно быстрым шепотом заговорила госпожа Хохлакова, уходя с Алешей, — я вам ничего
не хочу внушать, ни подымать этой завесы, но вы войдите и сами увидите все, что там происходит, это ужас, это самая фантастическая комедия: она любит вашего брата Ивана Федоровича и уверяет себя изо всех сил, что любит вашего брата Дмитрия Федоровича. Это ужасно! Я войду вместе с вами и, если
не прогонят меня, дождусь конца.
Слушайте, Алексей Федорович, я даже
не знаю, люблю ли я его теперь.
— Но теперь
не про то, совсем
не про то,
слушайте, — продолжал восклицать Алеша, —
слушайте.
— Послушайте-с, голубчик мой, послушайте-с, ведь если я и приму, то ведь
не буду же я подлецом? В глазах-то ваших, Алексей Федорович, ведь
не буду,
не буду подлецом? Нет-с, Алексей Федорович, вы выслушайте, выслушайте-с, — торопился он, поминутно дотрогиваясь до Алеши обеими руками, — вы вот уговариваете меня принять тем, что «сестра» посылает, а внутри-то, про себя-то —
не восчувствуете ко мне презрения, если я приму-с, а?
Слушайте, Алексей Федорович, выслушайте-с, ведь уж теперь минута такая пришла-с, что надо выслушать, ибо вы даже и понять
не можете, что могут значить для меня теперь эти двести рублей, — продолжал бедняк, приходя постепенно в какой-то беспорядочный, почти дикий восторг.
— Подойдите сюда, Алексей Федорович, — продолжала Lise, краснея все более и более, — дайте вашу руку, вот так.
Слушайте, я вам должна большое признание сделать: вчерашнее письмо я вам
не в шутку написала, а серьезно…
— Алеша, дайте мне вашу руку, что вы ее отнимаете, — промолвила Lise ослабленным от счастья, упавшим каким-то голоском. —
Послушайте, Алеша, во что вы оденетесь, как выйдете из монастыря, в какой костюм?
Не смейтесь,
не сердитесь, это очень, очень для меня важно.
Может быть, ты именно хочешь услышать ее из уст моих,
слушай же: мы
не с тобой, а с ним, вот наша тайна!
Он видел, как узник все время
слушал его проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, видимо,
не желая ничего возражать.
Припоминая потом долго спустя эту ночь, Иван Федорович с особенным отвращением вспоминал, как он вдруг, бывало, вставал с дивана и тихонько, как бы страшно боясь, чтобы
не подглядели за ним, отворял двери, выходил на лестницу и
слушал вниз, в нижние комнаты, как шевелился и похаживал там внизу Федор Павлович, —
слушал подолгу, минут по пяти, со странным каким-то любопытством, затаив дух, и с биением сердца, а для чего он все это проделывал, для чего
слушал — конечно, и сам
не знал.
Разверни-ка он им эту книгу и начни читать без премудрых слов и без чванства, без возношения над ними, а умиленно и кротко, сам радуясь тому, что читаешь им и что они тебя
слушают и понимают тебя, сам любя словеса сии, изредка лишь остановись и растолкуй иное непонятное простолюдину слово,
не беспокойся, поймут всё, всё поймет православное сердце!
«То-то вот и есть, — отвечаю им, — это-то вот и удивительно, потому следовало бы мне повиниться, только что прибыли сюда, еще прежде ихнего выстрела, и
не вводить их в великий и смертный грех, но до того безобразно, говорю, мы сами себя в свете устроили, что поступить так было почти и невозможно, ибо только после того, как я выдержал их выстрел в двенадцати шагах, слова мои могут что-нибудь теперь для них значить, а если бы до выстрела, как прибыли сюда, то сказали бы просто: трус, пистолета испугался и нечего его
слушать.
Ибо хоть и
слушали меня и любопытствовали, но никто еще с таким серьезным и строгим внутренним видом ко мне
не подходил.
Если кругом тебя люди злобные и бесчувственные и
не захотят тебя
слушать, то пади пред ними и у них прощения проси, ибо воистину и ты в том виноват, что
не хотят тебя
слушать.
Но его мало
слушали, и отец Паисий с беспокойством замечал это, несмотря на то, что даже и сам (если уж все вспоминать правдиво), хотя и возмущался слишком нетерпеливыми ожиданиями и находил в них легкомыслие и суету, но потаенно, про себя, в глубине души своей, ждал почти того же, чего и сии взволнованные, в чем сам себе
не мог
не сознаться.
С удивлением, впрочем, осведомился, почему он называет этого торгующего крестьянина Горсткина Лягавым, и разъяснил обязательно Мите, что хоть тот и впрямь Лягавый, но что он и
не Лягавый, потому что именем этим жестоко обижается, и что называть его надо непременно Горсткиным, «иначе ничего с ним
не совершите, да и
слушать не станет», — заключил батюшка.
Да
слушай: гостинцев чтобы
не забыли, конфет, груш, арбуза два или три, аль четыре — ну нет, арбуза-то одного довольно, а шоколаду, леденцов, монпансье, тягушек — ну всего, что тогда со мной в Мокрое уложили, с шампанским рублей на триста чтобы было…
—
Слушай, хочешь сейчас бутылку откупорю, выпьем за жизнь! Мне хочется выпить, а пуще всего с тобою выпить. Никогда я с тобою
не пил, а?
—
Послушайте,
послушайте! — так и кипел Калганов, — если он и лжет — а он часто лжет, — то он лжет, единственно чтобы доставить всем удовольствие: это ведь
не подло,
не подло?
— Э, полно, скверно все это,
не хочу
слушать, я думала, что веселое будет, — оборвала вдруг Грушенька. Митя всполохнулся и тотчас же перестал смеяться. Высокий пан поднялся с места и с высокомерным видом скучающего
не в своей компании человека начал шагать по комнате из угла в угол, заложив за спину руки.
— Естем до живего доткнентным! (Я оскорблен до последней степени!) — раскраснелся вдруг маленький пан как рак и живо, в страшном негодовании, как бы
не желая больше ничего
слушать, вышел из комнаты. За ним, раскачиваясь, последовал и Врублевский, а за ними уж и Митя, сконфуженный и опешенный. Он боялся Грушеньки, он предчувствовал, что пан сейчас раскричится. Так и случилось. Пан вошел в залу и театрально встал пред Грушенькой.
— Я Аграфена, я Грушенька, говори по-русски, или
слушать не хочу! — Пан запыхтел от гонора и, ломая русскую речь, быстро и напыщенно произнес...
«К ней, к ней одной, ее видеть,
слушать и ни о чем
не думать, обо всем забыть, хотя бы только на эту ночь, на час, на мгновение!» Пред самым входом в сени, еще на галерейке, он столкнулся с хозяином Трифоном Борисычем.
Он что-то и еще сказал, тоже и прокурор как будто что-то ввернул, но Митя хоть и
слушал, но уже
не понимал их. Он диким взглядом озирал их всех…
— Дмитрий Федорович,
слушай, батюшка, — начал, обращаясь к Мите, Михаил Макарович, и все взволнованное лицо его выражало горячее отеческое почти сострадание к несчастному, — я твою Аграфену Александровну отвел вниз сам и передал хозяйским дочерям, и с ней там теперь безотлучно этот старичок Максимов, и я ее уговорил, слышь ты? — уговорил и успокоил, внушил, что тебе надо же оправдаться, так чтоб она
не мешала, чтоб
не нагоняла на тебя тоски,
не то ты можешь смутиться и на себя неправильно показать, понимаешь?
Николай Парфенович
слушал и тоже смеялся. Прокурор хоть и
не смеялся, но зорко,
не спуская глаз, разглядывал Митю, как бы
не желая упустить ни малейшего словечка, ни малейшего движения его, ни малейшего сотрясения малейшей черточки в лице его.
Слушаю я вас, и мне мерещится… я, видите, вижу иногда во сне один сон… один такой сон, и он мне часто снится, повторяется, что кто-то за мной гонится, кто-то такой, которого я ужасно боюсь, гонится в темноте, ночью, ищет меня, а я прячусь куда-нибудь от него за дверь или за шкап, прячусь унизительно, а главное, что ему отлично известно, куда я от него спрятался, но что он будто бы нарочно притворяется, что
не знает, где я сижу, чтобы дольше промучить меня, чтобы страхом моим насладиться…
— Шутки в сторону, — проговорил он мрачно, —
слушайте: с самого начала, вот почти еще тогда, когда я выбежал к вам давеча из-за этой занавески, у меня мелькнула уж эта мысль: «Смердяков!» Здесь я сидел за столом и кричал, что
не повинен в крови, а сам все думаю: «Смердяков!» И
не отставал Смердяков от души. Наконец теперь подумал вдруг то же: «Смердяков», но лишь на секунду: тотчас же рядом подумал: «Нет,
не Смердяков!»
Не его это дело, господа!
Слушайте: я ношу деньги целый месяц на себе, завтра же я могу решиться их отдать, и я уже
не подлец, но решиться-то я
не могу, вот что, хотя и каждый день решаюсь, хотя и каждый день толкаю себя: «Решись, решись, подлец», и вот весь месяц
не могу решиться, вот что!
Ниночка, безногая, тихая и кроткая сестра Илюшечки, тоже
не любила, когда отец коверкался (что же до Варвары Николаевны, то она давно уже отправилась в Петербург
слушать курсы), зато полоумная маменька очень забавлялась и от всего сердца смеялась, когда ее супруг начнет, бывало, что-нибудь представлять или выделывать какие-нибудь смешные жесты.
— Ну я соврал, может быть, соглашаюсь. Я иногда ужасный ребенок, и когда рад чему, то
не удерживаюсь и готов наврать вздору.
Слушайте, мы с вами, однако же, здесь болтаем о пустяках, а этот доктор там что-то долго застрял. Впрочем, он, может, там и «мамашу» осмотрит и эту Ниночку безногую. Знаете, эта Ниночка мне понравилась. Она вдруг мне прошептала, когда я выходил: «Зачем вы
не приходили раньше?» И таким голосом, с укором! Мне кажется, она ужасно добрая и жалкая.
А Петр Ильич, вы знаете, такой
не робкий, и вдруг принял самый благородный тон: смотрит на него насмешливо,
слушает и извиняется: «Я, говорит,
не знал.
— Как? Что? Когда? — ужасно удивился Алеша. Он уж
не садился и
слушал стоя.
— Неужто? — вскрикнула Лиза в удивлении. —
Послушайте, Алеша,
не смейтесь, это ужасно важно: разве можно, чтоб у двух разных был один и тот же сон?
—
Слушай, — встал с места Иван Федорович, пораженный последним доводом Смердякова и прерывая разговор, — я тебя вовсе
не подозреваю и даже считаю смешным обвинять… напротив, благодарен тебе, что ты меня успокоил. Теперь иду, но опять зайду. Пока прощай, выздоравливай.
Не нуждаешься ли в чем?
—
Слушай, голубчик: что ты такое тогда сморозил, когда я уходил от тебя из больницы, что если я промолчу о том, что ты мастер представляться в падучей, то и ты-де
не объявишь всего следователю о нашем разговоре с тобой у ворот? Что это такое всего? Что ты мог тогда разуметь? Угрожал ты мне, что ли? Что я в союз, что ли, в какой с тобою вступал, боюсь тебя, что ли?
—
Слушай, ты две недели назад
не то говорил.
— Ну терплю же я от тебя!
Слушай, негодяй: если б я и рассчитывал тогда на кого-нибудь, так уж конечно бы на тебя, а
не на Дмитрия, и, клянусь, предчувствовал даже от тебя какой-нибудь мерзости… тогда… я помню мое впечатление!