Неточные совпадения
— Те-те-те, вознепщеваху! и прочая галиматья! Непщуйте, отцы, а я пойду. А сына моего Алексея
беру отселе родительскою властию моею навсегда. Иван Федорович, почтительнейший сын мой, позвольте вам приказать за мною следовать! Фон Зон, чего тебе тут оставаться! Приходи сейчас ко мне в город. У меня весело. Всего верстушка какая-нибудь, вместо постного-то масла подам поросенка с кашей; пообедаем; коньячку поставлю, потом ликерцу; мамуровка есть… Эй, фон Зон,
не упускай своего счастия!
— Его, главное, надо теперь убедить в том, что он со всеми нами на равной ноге, несмотря на то, что он у нас деньги
берет, — продолжал в своем упоении Алеша, — и
не только на равной, но даже на высшей ноге…
— Ну, Алеша, мы еще подождем с поцелуями, потому что мы этого еще оба
не умеем, а ждать нам еще очень долго, — заключила она вдруг. — Скажите лучше, за что вы
берете меня, такую дуру, больную дурочку, вы, такой умный, такой мыслящий, такой замечающий? Ах, Алеша, я ужасно счастлива, потому что я вас совсем
не стою!
Получая от нас хлебы, конечно, они ясно будут видеть, что мы их же хлебы, их же руками добытые,
берем у них, чтобы им же раздать, безо всякого чуда, увидят, что
не обратили мы камней в хлебы, но воистину более, чем самому хлебу, рады они будут тому, что получают его из рук наших!
— Да ведь это же вздор, Алеша, ведь это только бестолковая поэма бестолкового студента, который никогда двух стихов
не написал. К чему ты в такой серьез
берешь? Уж
не думаешь ли ты, что я прямо поеду теперь туда, к иезуитам, чтобы стать в сонме людей, поправляющих его подвиг? О Господи, какое мне дело! Я ведь тебе сказал: мне бы только до тридцати лет дотянуть, а там — кубок об пол!
Тогда они
берут полотенце-с, мочат в этот настой и всю-то ему спину Марфа Игнатьевна трет полчаса-с, досуха-с, совсем даже покраснеет и вспухнет-с, а затем остальное, что в стклянке, дают ему выпить-с с некоторою молитвою-с,
не все, однако ж, потому что часть малую при сем редком случае и себе оставляют-с и тоже выпивают-с.
Потому у здешних теперь сбыту нет: кулачат Масловы — отец с сыном, стотысячники: что положат, то и
бери, а из здешних никто и
не смеет против них тягаться.
— Тебе надо подкрепиться, судя по лицу-то. Сострадание ведь на тебя глядя
берет. Ведь ты и ночь
не спал, я слышал, заседание у вас там было. А потом вся эта возня и мазня… Всего-то антидорцу кусочек, надо быть, пожевал. Есть у меня с собой в кармане колбаса, давеча из города захватил на всякий случай, сюда направляясь, только ведь ты колбасы
не станешь…
— На шампанское-то
не часто нарвешься, — проговорил он, облизываясь, — ну-тка, Алеша,
бери бокал, покажи себя. За что же нам пить? За райские двери?
Бери, Груша, бокал, пей и ты за райские двери.
— Стой, Ракитка! — вскочила вдруг Грушенька, — молчите вы оба. Теперь я все скажу: ты, Алеша, молчи, потому что от твоих таких слов меня стыд
берет, потому что я злая, а
не добрая, — вот я какая. А ты, Ракитка, молчи потому, что ты лжешь. Была такая подлая мысль, что хотела его проглотить, а теперь ты лжешь, теперь вовсе
не то… и чтоб я тебя больше совсем
не слыхала, Ракитка! — Все это Грушенька проговорила с необыкновенным волнением.
— А вот чем, пане, я много говорить
не буду: вот тебе деньги, — он вытащил свои кредитки, — хочешь три тысячи,
бери и уезжай куда знаешь.
Кушанье подавалось хоть и
не изысканное, но обильное, кулебяки готовились превосходные, а вина хоть и
не блистали качеством, зато
брали количеством.
— Да помилуйте же, господа! Ну, взял пестик… Ну, для чего
берут в таких случаях что-нибудь в руку? Я
не знаю, для чего. Схватил и побежал. Вот и все. Стыдно, господа, passons, [довольно, право (фр.).] а то, клянусь, я перестану рассказывать!
— Деньги, господа? Извольте, понимаю, что надо. Удивляюсь даже, как раньше
не полюбопытствовали. Правда, никуда бы
не ушел, на виду сижу. Ну, вот они, мои деньги, вот считайте,
берите, все, кажется.
— Дроби немножко подарю, вот,
бери, только маме своей до меня
не показывай, пока я
не приду обратно, а то подумает, что это порох, и так и умрет от страха, а вас выпорет.
— Признаюсь, меня подбивали, но я отверг. Это, разумеется, между нами, Карамазов, слышите, никому ни слова. Это я вам только. Я совсем
не желаю попасть в лапки Третьего отделения и
брать уроки у Цепного моста...
— Э, молчи, Максимушка,
не до смеху мне теперь, даже злость
берет. На пирожки-то глаз
не пяль,
не дам, тебе вредно, и бальзамчику тоже
не дам. Вот с ним тоже возись; точно у меня дом богадельный, право, — рассмеялась она.
Вашему Пушкину за женские ножки монумент хотят ставить, а у меня с направлением, а вы сами, говорит, крепостник; вы, говорит, никакой гуманности
не имеете, вы никаких теперешних просвещенных чувств
не чувствуете, вас
не коснулось развитие, вы, говорит, чиновник и взятки
берете!» Тут уж я начала кричать и молить их.
— Только всё скверные мои мысли
берешь, а главное — глупые. Ты глуп и пошл. Ты ужасно глуп. Нет, я тебя
не вынесу! Что мне делать, что мне делать! — проскрежетал Иван.
Дело в том, что хоть московский врач и
брал за визиты
не менее двадцати пяти рублей, но все же некоторые в нашем городе обрадовались случаю его приезда,
не пожалели денег и кинулись к нему за советами.