Неточные совпадения
Но странность и чудачество скорее вредят, чем дают
право на внимание, особенно когда все стремятся к тому, чтоб объединить частности и найти хоть какой-нибудь общий толк во всеобщей бестолочи.
Превосходное имение его находилось сейчас же
на выезде из нашего городка и граничило с землей нашего знаменитого монастыря, с которым Петр Александрович, еще в самых молодых летах, как только получил наследство, мигом начал нескончаемый процесс за
право каких-то ловель в реке или порубок в лесу, доподлинно не знаю, но начать процесс с «клерикалами» почел даже своею гражданскою и просвещенною обязанностью.
Миусов рассеянно смотрел
на могильные камни около церкви и хотел было заметить, что могилки эти, должно быть, обошлись дорогонько хоронившим за
право хоронить в таком «святом» месте, но промолчал: простая либеральная ирония перерождалась в нем почти что уж в гнев.
—
На тебя глянуть пришла. Я ведь у тебя бывала, аль забыл? Не велика же в тебе память, коли уж меня забыл. Сказали у нас, что ты хворый, думаю, что ж, я пойду его сама повидаю: вот и вижу тебя, да какой же ты хворый? Еще двадцать лет проживешь,
право, Бог с тобою! Да и мало ли за тебя молебщиков, тебе ль хворать?
— Вы
на меня не сердитесь, я дура, ничего не стою… и Алеша, может быть,
прав, очень
прав, что не хочет к такой смешной ходить.
— О любопытнейшей их статье толкуем, — произнес иеромонах Иосиф, библиотекарь, обращаясь к старцу и указывая
на Ивана Федоровича. — Нового много выводят, да, кажется, идея-то о двух концах. По поводу вопроса о церковно-общественном суде и обширности его
права ответили журнальною статьею одному духовному лицу, написавшему о вопросе сем целую книгу…
Если бы в то время кому-нибудь вздумалось спросить, глядя
на него: чем этот парень интересуется и что всего чаще у него
на уме, то,
право, невозможно было бы решить,
на него глядя.
— Гм. Вероятнее, что
прав Иван. Господи, подумать только о том, сколько отдал человек веры, сколько всяких сил даром
на эту мечту, и это столько уж тысяч лет! Кто же это так смеется над человеком? Иван? В последний раз и решительно: есть Бог или нет? Я в последний раз!
— Брат, позволь еще спросить: неужели имеет
право всякий человек решать, смотря
на остальных людей, кто из них достоин жить и кто более недостоин?
— К чему же тут вмешивать решение по достоинству? Этот вопрос всего чаще решается в сердцах людей совсем не
на основании достоинств, а по другим причинам, гораздо более натуральным. А насчет
права, так кто же не имеет
права желать?
Три дамы сидят-с, одна без ног слабоумная, другая без ног горбатая, а третья с ногами, да слишком уж умная, курсистка-с, в Петербург снова рвется, там
на берегах Невы
права женщины русской отыскивать.
Был тогда в начале столетия один генерал, генерал со связями большими и богатейший помещик, но из таких (правда, и тогда уже, кажется, очень немногих), которые, удаляясь
на покой со службы, чуть-чуть не бывали уверены, что выслужили себе
право на жизнь и смерть своих подданных.
Понимаю же я, каково должно быть сотрясение вселенной, когда все
на небе и под землею сольется в один хвалебный глас и все живое и жившее воскликнет: «
Прав ты, Господи, ибо открылись пути твои!» Уж когда мать обнимется с мучителем, растерзавшим псами сына ее, и все трое возгласят со слезами: «
Прав ты, Господи», то уж, конечно, настанет венец познания и все объяснится.
Видишь ли, Алеша, ведь, может быть, и действительно так случится, что когда я сам доживу до того момента али воскресну, чтоб увидеть его, то и сам я, пожалуй, воскликну со всеми, смотря
на мать, обнявшуюся с мучителем ее дитяти: «
Прав ты, Господи!», но я не хочу тогда восклицать.
— Нет, не могу допустить. Брат, — проговорил вдруг с засверкавшими глазами Алеша, — ты сказал сейчас: есть ли во всем мире существо, которое могло бы и имело
право простить? Но существо это есть, и оно может все простить, всех и вся и за всё, потому что само отдало неповинную кровь свою за всех и за всё. Ты забыл о нем, а
на нем-то и созиждается здание, и это ему воскликнут: «
Прав ты, Господи, ибо открылись пути твои».
Кончается тем, что она вымаливает у Бога остановку мук
на всякий год от Великой Пятницы до Троицына дня, а грешники из ада тут же благодарят Господа и вопиют к нему: «
Прав ты, Господи, что так судил».
«Имеешь ли ты
право возвестить нам хоть одну из тайн того мира, из которого ты пришел? — спрашивает его мой старик и сам отвечает ему за него, — нет, не имеешь, чтобы не прибавлять к тому, что уже было прежде сказано, и чтобы не отнять у людей свободы, за которую ты так стоял, когда был
на земле.
— Еще почивают-с, — выговорил он неторопливо. («Сам, дескать, первый заговорил, а не я».) — Удивляюсь я
на вас, сударь, — прибавил он, помолчав, как-то жеманно опустив глаза, выставив
правую ножку вперед и поигрывая носочком лакированной ботинки.
Смердяков, смотревший в землю и игравший опять носочком
правой ноги, поставил
правую ногу
на место, вместо нее выставил вперед левую, поднял голову и, усмехнувшись, произнес...
— Что ты, подожди оплакивать, — улыбнулся старец, положив
правую руку свою
на его голову, — видишь, сижу и беседую, может, и двадцать лет еще проживу, как пожелала мне вчера та добрая, милая, из Вышегорья, с девочкой Лизаветой
на руках. Помяни, Господи, и мать, и девочку Лизавету! (Он перекрестился.) Порфирий, дар-то ее снес, куда я сказал?
Ибо привык надеяться
на себя одного и от целого отделился единицей, приучил свою душу не верить в людскую помощь, в людей и в человечество, и только и трепещет того, что пропадут его деньги и приобретенные им
права его.
На другой же день после убийства нашли его
на дороге, при выезде из города, мертво пьяного, имевшего в кармане своем нож, да еще с запачканною почему-то в крови
правою ладонью.
И что же выходит из сего
права на приумножение потребностей?
В Европе восстает народ
на богатых уже силой, и народные вожаки повсеместно ведут его к крови и учат, что
прав гнев его.
Остановясь
на пороге, отец Ферапонт воздел руки, и из-под
правой руки его выглянули острые и любопытные глазки обдорского гостя, единого не утерпевшего и взбежавшего вослед отцу Ферапонту по лесенке из-за превеликого своего любопытства.
Отец Паисий стоял над ним и ждал с твердостью. Отец Ферапонт помолчал и вдруг, пригорюнившись и приложив
правую ладонь к щеке, произнес нараспев, взирая
на гроб усопшего старца...
«Что бы у ней такое?» — пробормотал Ракитин, вводя Алешу за руку в гостиную. Грушенька стояла у дивана как бы все еще в испуге. Густая прядь темно-русой косы ее выбилась вдруг из-под наколки и упала
на ее
правое плечо, но она не заметила и не поправила, пока не вгляделась в гостей и не узнала их.
— Как пропах? Вздор ты какой-нибудь мелешь, скверность какую-нибудь хочешь сказать. Молчи, дурак. Пустишь меня, Алеша,
на колени к себе посидеть, вот так! — И вдруг она мигом привскочила и прыгнула смеясь ему
на колени, как ласкающаяся кошечка, нежно
правою рукой охватив ему шею. — Развеселю я тебя, мальчик ты мой богомольный! Нет, в самом деле, неужто позволишь мне
на коленках у тебя посидеть, не осердишься? Прикажешь — я соскочу.
Веришь ли, иной раз,
право, Алеша, смотрю
на тебя и стыжусь, всеё себя стыжусь…
Подробнее
на этот раз ничего не скажу, ибо потом все объяснится; но вот в чем состояла главная для него беда, и хотя неясно, но я это выскажу; чтобы взять эти лежащие где-то средства, чтобы иметь
право взять их, надо было предварительно возвратить три тысячи Катерине Ивановне — иначе «я карманный вор, я подлец, а новую жизнь я не хочу начинать подлецом», — решил Митя, а потому решил перевернуть весь мир, если надо, но непременно эти три тысячи отдать Катерине Ивановне во что бы то ни стало и прежде всего.
Одним словом, можно бы было надеяться даже-де тысяч
на шесть додачи от Федора Павловича,
на семь даже, так как Чермашня все же стоит не менее двадцати пяти тысяч, то есть наверно двадцати восьми, «тридцати, тридцати, Кузьма Кузьмич, а я, представьте себе, и семнадцати от этого жестокого человека не выбрал!..» Так вот я, дескать, Митя, тогда это дело бросил, ибо не умею с юстицией, а приехав сюда, поставлен был в столбняк встречным иском (здесь Митя опять запутался и опять круто перескочил): так вот, дескать, не пожелаете ли вы, благороднейший Кузьма Кузьмич, взять все
права мои
на этого изверга, а сами мне дайте три только тысячи…
Что же касается собственно до «плана», то было все то же самое, что и прежде, то есть предложение
прав своих
на Чермашню, но уже не с коммерческою целью, как вчера Самсонову, не прельщая эту даму, как вчера Самсонова, возможностью стяпать вместо трех тысяч куш вдвое, тысяч в шесть или семь, а просто как благородную гарантию за долг.
Намокший кровью платок был скомкан у него в
правом кулаке, и он
на бегу сунул его в задний карман сюртука.
— Смотрите, не отмыли под ногтями; ну, теперь трите лицо, вот тут:
на висках, у уха… Вы в этой рубашке и поедете? Куда это вы едете? Смотрите, весь обшлаг
правого рукава в крови.
Налево, сбоку от Мити,
на месте, где сидел в начале вечера Максимов, уселся теперь прокурор, а по
правую руку Мити,
на месте, где была тогда Грушенька, расположился один румяный молодой человек, в каком-то охотничьем как бы пиджаке, и весьма поношенном, пред которым очутилась чернильница и бумага.
— Страшно это, господа! — вздрогнул вдруг Митя и, облокотившись
на стол, закрыл лицо
правою рукой.
Понимаю же я теперешнюю разницу: ведь я все-таки пред вами преступник сижу, как, стало быть, в высшей степени неровня, а вам поручено меня наблюдать: не погладите же вы меня по головке за Григория, нельзя же в самом деле безнаказанно головы ломать старикам, ведь упрячете же вы меня за него по суду, ну
на полгода, ну
на год в смирительный, не знаю, как там у вас присудят, хотя и без лишения
прав, ведь без лишения
прав, прокурор?
— Позвольте вас, милостивый государь, предупредить и еще раз вам напомнить, если вы только не знали того, — с особенным и весьма строгим внушением проговорил прокурор, — что вы имеете полное
право не отвечать
на предлагаемые вам теперь вопросы, а мы, обратно, никакого не имеем
права вымогать у вас ответы, если вы сами уклоняетесь отвечать по той или другой причине.
— Мы еще проверим все это свидетельствами еще не спрошенных других лиц; о деньгах ваших не беспокойтесь, они сохранятся где следует и окажутся к вашим услугам по окончании всего… начавшегося… если окажется или, так сказать, докажется, что вы имеете
на них неоспоримое
право. Ну-с, а теперь…
Ему внушили, что платье его, как запачканное кровью, должно «примкнуть к собранию вещественных доказательств», оставить же его
на нем они теперь «не имеют даже и
права… в видах того, чем может окончиться дело».
— Это из чего у вас перстень? — перебил вдруг Митя, как бы выходя из какой-то задумчивости и указывая пальцем
на один из трех больших перстней, украшавших
правую ручку Николая Парфеновича.
Но он вдруг встретил мой взгляд: что ему показалось — не знаю, но он выхватил перочинный ножик, бросился
на меня и ткнул мне его в бедро, вот тут, у
правой ноги.
— Э, молчи, Максимушка, не до смеху мне теперь, даже злость берет.
На пирожки-то глаз не пяль, не дам, тебе вредно, и бальзамчику тоже не дам. Вот с ним тоже возись; точно у меня дом богадельный,
право, — рассмеялась она.
— Перемена, перемена! — быстро подхватила Грушенька. — У них секрет, у них был секрет! Митя мне сам сказал, что секрет, и, знаешь, такой секрет, что Митя и успокоиться не может. А ведь прежде был веселый, да он и теперь веселый, только, знаешь, когда начнет этак головой мотать, да по комнате шагать, а вот этим
правым пальцем себе тут
на виске волосы теребить, то уж я и знаю, что у него что-то беспокойное
на душе… я уж знаю!.. А то был веселый; да и сегодня веселый!
И она с силой почти выпихнула Алешу в двери. Тот смотрел с горестным недоумением, как вдруг почувствовал в своей
правой руке письмо, маленькое письмецо, твердо сложенное и запечатанное. Он взглянул и мгновенно прочел адрес: Ивану Федоровичу Карамазову. Он быстро поглядел
на Лизу. Лицо ее сделалось почти грозно.
Легко жить Ракитину: «Ты, — говорит он мне сегодня, — о расширении гражданских
прав человека хлопочи лучше али хоть о том, чтобы цена
на говядину не возвысилась; этим проще и ближе человечеству любовь окажешь, чем философиями».
— Она, разумеется, ошибается, но она
права, что ты болен, — сказал Алеша. — Я сейчас смотрел у ней
на твое лицо; у тебя очень больное лицо, очень, Иван!
— Помнишь ты, когда после обеда Дмитрий ворвался в дом и избил отца, и я потом сказал тебе
на дворе, что «
право желаний» оставляю за собой, — скажи, подумал ты тогда, что я желаю смерти отца, или нет?
— Как же вам
на них не рассчитывать было-с; ведь убей они, то тогда всех
прав дворянства лишатся, чинов и имущества, и в ссылку пойдут-с. Так ведь тогда ихняя часть-с после родителя вам с братцем Алексеем Федоровичем останется, поровну-с, значит, уже не по сороку, а по шестидесяти тысяч вам пришлось бы каждому-с. Это вы
на Дмитрия Федоровича беспременно тогда рассчитывали!
— Да, конечно, я чего-то ожидал, и он
прав…» И ему опять в сотый раз припомнилось, как он в последнюю ночь у отца подслушивал к нему с лестницы, но с таким уже страданием теперь припомнилось, что он даже остановился
на месте как пронзенный: «Да, я этого тогда ждал, это правда!