Неточные совпадения
Алеша решился ждать. Он понял, что все дела его действительно,
может быть, теперь только здесь. Митя на минуту задумался, опершись локтем на стол и склонив
голову на ладонь. Оба помолчали.
«
Может быть, слишком уж много восторга», — мелькнуло в
голове Алеши.
И не то странно, не то было бы дивно, что Бог в самом деле существует, но то дивно, что такая мысль — мысль о необходимости Бога —
могла залезть в
голову такому дикому и злому животному, как человек, до того она свята, до того она трогательна, до того премудра и до того она делает честь человеку.
Ему и в
голову не вошло бы прибивать людей за уши на ночь гвоздями, если б он даже и
мог это сделать.
Вспомни первый вопрос; хоть и не буквально, но смысл его тот: «Ты хочешь идти в мир и идешь с
голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они, в простоте своей и в прирожденном бесчинстве своем, не
могут и осмыслить, которого боятся они и страшатся, — ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы!
— Что ты, подожди оплакивать, — улыбнулся старец, положив правую руку свою на его
голову, — видишь, сижу и беседую,
может, и двадцать лет еще проживу, как пожелала мне вчера та добрая, милая, из Вышегорья, с девочкой Лизаветой на руках. Помяни, Господи, и мать, и девочку Лизавету! (Он перекрестился.) Порфирий, дар-то ее снес, куда я сказал?
В остолбенении стоял он, недоумевая, как
мог он, человек все же умный, поддаться на такую глупость, втюриться в этакое приключение и продолжать все это почти целые сутки, возиться с этим Лягавым,
мочить ему
голову… «Ну, пьян человек, пьян до чертиков и будет пить запоем еще неделю — чего же тут ждать?
«Если уж та
смогла перелезть, — бог знает почему мелькнуло в его
голове, — то как же бы я-то не перелез?» И действительно, он подскочил и мигом сноровил схватиться рукой за верх забора, затем энергически приподнялся, разом влез и сел на заборе верхом.
Голые ноги его торчали наружу, и он все никак не
мог так напялить на них одеяло, чтоб их закрыть.
Следователи, видимо, опасались того впечатления, которое
могло произвести ее появление на Дмитрия Федоровича, и Николай Парфенович пробормотал даже несколько слов ему в увещание, но Митя, в ответ ему, молча склонил
голову, давая тем знать, что «беспорядка не произойдет».
— Кто это мне под
голову подушку принес? Кто был такой добрый человек! — воскликнул он с каким-то восторженным, благодарным чувством и плачущим каким-то голосом, будто и бог знает какое благодеяние оказали ему. Добрый человек так потом и остался в неизвестности, кто-нибудь из понятых, а
может быть, и писарек Николая Парфеновича распорядились подложить ему подушку из сострадания, но вся душа его как бы сотряслась от слез. Он подошел к столу и объявил, что подпишет все что угодно.
А Калганов забежал в сени, сел в углу, нагнул
голову, закрыл руками лицо и заплакал, долго так сидел и плакал, — плакал, точно был еще маленький мальчик, а не двадцатилетний уже молодой человек. О, он поверил в виновность Мити почти вполне! «Что же это за люди, какие же после того
могут быть люди!» — бессвязно восклицал он в горьком унынии, почти в отчаянии. Не хотелось даже и жить ему в ту минуту на свете. «Стоит ли, стоит ли!» — восклицал огорченный юноша.
— Перемена, перемена! — быстро подхватила Грушенька. — У них секрет, у них был секрет! Митя мне сам сказал, что секрет, и, знаешь, такой секрет, что Митя и успокоиться не
может. А ведь прежде был веселый, да он и теперь веселый, только, знаешь, когда начнет этак
головой мотать, да по комнате шагать, а вот этим правым пальцем себе тут на виске волосы теребить, то уж я и знаю, что у него что-то беспокойное на душе… я уж знаю!.. А то был веселый; да и сегодня веселый!
Она не то что была расстроена, она была как-то вся разбита, и действительно,
может быть, у ней все в
голове свернулось в комок.
— Где там? Скажи, долго ли ты у меня пробудешь, не
можешь уйти? — почти в отчаянии воскликнул Иван. Он оставил ходить, сел на диван, опять облокотился на стол и стиснул обеими руками
голову. Он сорвал с себя мокрое полотенце и с досадой отбросил его: очевидно, не помогало.
— Брат, сядь! — проговорил Алеша в испуге, — сядь, ради Бога, на диван. Ты в бреду, приляг на подушку, вот так. Хочешь полотенце мокрое к
голове?
Может, лучше станет?
И вот прошло двадцать три года, я сижу в одно утро в моем кабинете, уже с белою
головой, и вдруг входит цветущий молодой человек, которого я никак не
могу узнать, но он поднял палец и смеясь говорит: «Gott der Vater, Gott der Sohn und Gott der heilige Geist!
Правда, вместе с окончательным решением подсудимому должно же было прийти в
голову опасение, что он слишком много накричал по городу предварительно и что это
может весьма послужить к его уличению и его обвинению, когда он исполнит задуманное.
Катастрофа
может совершиться сейчас, конечно мы еще не обдумали, как ее встретить, да и некогда нам, да и стучит у нас в
голове, да и к ней-то тянет, ну а деньги? — деньги во всяком положении необходимы!
И если сторонятся пока еще другие народы от скачущей сломя
голову тройки, то,
может быть, вовсе не от почтения к ней, как хотелось поэту, а просто от ужаса — это заметьте.
К чему
мочить платок, обтирая кровь с
головы поверженного, с тем чтобы платок этот послужил потом против меня же уликой?
Тут мне приходит в
голову одна самая обыкновенная мысль: ну что, если б этот пестик лежал не на виду, не на полке, с которой схватил его подсудимый, а был прибран в шкаф? — ведь подсудимому не мелькнул бы он тогда в глаза, и он бы убежал без оружия, с пустыми руками, и вот,
может быть, никого бы тогда и не убил.
Да, эта совокупность ужасна; эта кровь, эта с пальцев текущая кровь, белье в крови, эта темная ночь, оглашаемая воплем «отцеубивец!», и кричащий, падающий с проломленною
головой, а затем эта масса изречений, показаний, жестов, криков — о, это так влияет, так
может подкупить убеждение, но ваше ли, господа присяжные заседатели, ваше ли убеждение подкупить
может?
Штабс-капитан замахал наконец руками: «Несите, дескать, куда хотите!» Дети подняли гроб, но, пронося мимо матери, остановились пред ней на минутку и опустили его, чтоб она
могла с Илюшей проститься. Но увидав вдруг это дорогое личико вблизи, на которое все три дня смотрела лишь с некоторого расстояния, она вдруг вся затряслась и начала истерически дергать над гробом своею седою
головой взад и вперед.
Неточные совпадения
Нет: рано чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем, что не всегда же
мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда болела
голова; // И хоть он был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
К ней дамы подвигались ближе; // Старушки улыбались ей; // Мужчины кланялися ниже, // Ловили взор ее очей; // Девицы проходили тише // Пред ней по зале; и всех выше // И нос и плечи подымал // Вошедший с нею генерал. // Никто б не
мог ее прекрасной // Назвать; но с
головы до ног // Никто бы в ней найти не
мог // Того, что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar. (Не
могу…
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение
головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого,
может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх
голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас,
может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая
голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
— Как же так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который,
может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье
головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.