Неточные совпадения
— Зачем живет такой человек! — глухо прорычал Дмитрий Федорович, почти уже в исступлении от гнева,
как-то чрезвычайно приподняв плечи и почти от того сгорбившись, — нет, скажите мне, можно ли
еще позволить ему бесчестить собою землю, — оглядел он всех, указывая на старика рукой. Он говорил медленно и мерно.
—
Еще почивают-с, — выговорил он неторопливо. («Сам, дескать, первый заговорил, а не я».) — Удивляюсь я на вас, сударь, — прибавил он, помолчав,
как-то жеманно опустив глаза, выставив правую ножку вперед и поигрывая носочком лакированной ботинки.
— Видишь… в Чермашню еду… —
как-то вдруг вырвалось у Ивана Федоровича, опять как вчера, так само собою слетело, да
еще с каким-то нервным смешком. Долго он это вспоминал потом.
Алеша наконец поглядел на него, но
как-то рассеянно, точно все
еще мало его понимая.
— А ведь, может,
еще и не простила, —
как-то грозно проговорила она, опустив глаза в землю, как будто одна сама с собой говорила. — Может,
еще только собирается сердце простить. Поборюсь
еще с сердцем-то. Я, видишь, Алеша, слезы мои пятилетние страх полюбила… Я, может, только обиду мою и полюбила, а не его вовсе!
— Позвольте же повторить вопрос в таком случае, —
как-то подползая, продолжал Николай Парфенович. — Откуда же вы могли разом достать такую сумму, когда, по собственному признанию вашему,
еще в пять часов того дня…
Теперь второй,
еще выгоднейший случай, следите за мной, а то я, пожалуй, опять собьюсь —
как-то голова кружится, — итак, второй случай: прокучиваю я здесь только полторы тысячи из трех, то есть половину.
Но голос его пресекся, развязности не хватило, лицо
как-то вдруг передернулось, и что-то задрожало около его губ. Илюша болезненно ему улыбался, все
еще не в силах сказать слова. Коля вдруг поднял руку и провел для чего-то своею ладонью по волосам Илюши.
— То-то, —
как-то злобно отчеканила она и вдруг покраснела. — Вы не знаете
еще меня, Алексей Федорович, — грозно сказала она, — да и я
еще не знаю себя. Может быть, вы захотите меня растоптать ногами после завтрашнего допроса.
Это пустейшее обстоятельство вдруг как бы вдвое даже озлило Ивана Федоровича: «Этакая тварь, да
еще в очках!» Смердяков медленно поднял голову и пристально посмотрел в очки на вошедшего; затем тихо их снял и сам приподнялся на лавке, но
как-то совсем не столь почтительно,
как-то даже лениво, единственно чтобы соблюсти только лишь самую необходимейшую учтивость, без которой уже нельзя почти обойтись.
Прокурор же показался мне, да и не мне, а всем, очень уж
как-то бледным, почти с зеленым лицом, почему-то как бы внезапно похудевшим в одну, может быть, ночь, потому что я всего только третьего дня видел его совсем
еще в своем виде.
Грушенька
еще до входа в залу
как-то узнала, что он показал против Мити, а потому и озлилась.
Она увлекла побледневшую и
как-то еще более растрепавшуюся Варвару в ее комнату, а Самгин, прислонясь к печке, облегченно вздохнул: здесь обыска не было. Тревога превратилась в радость, настолько сильную, что потребовалось несколько сдержать ее.
Сергей Степаныч сначала не понял, о ком собственно и о чем просит Егор Егорыч, так как тот стал
как-то еще более бормотать и сверх того, вследствие нравственного волнения, говорил без всякой последовательности в мыслях.
Неточные совпадения
Становилося
как-то льготно, и думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «Ну, что тут хорошего, — думал Платонов, — в этой заунывной песне? от ней
еще большая тоска находит на душу».
Говорили они все
как-то сурово, таким голосом, как бы собирались кого прибить; приносили частые жертвы Вакху, показав таким образом, что в славянской природе есть
еще много остатков язычества; приходили даже подчас в присутствие, как говорится, нализавшись, отчего в присутствии было нехорошо и воздух был вовсе не ароматический.
Он отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что
еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и что за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось
как-то само собою.
Оказалось, что все
как-то было
еще лучше, чем прежде: щечки интереснее, подбородок заманчивей, белые воротнички давали тон щеке, атласный синий галстук давал тон воротничкам; новомодные складки манишки давали тон галстуку, богатый бархатный <жилет> давал <тон> манишке, а фрак наваринского дыма с пламенем, блистая, как шелк, давал тон всему.
— Бог приберег от такой беды, пожар бы
еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него
как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел, как уголь, а такой был преискусный кузнец! и теперь мне выехать не на чем: некому лошадей подковать.