Неточные совпадения
Ей, может быть, захотелось
заявить женскую самостоятельность, пойти против общественных условий, против деспотизма своего родства и семейства, а услужливая фантазия убедила ее, положим,
на один только миг, что Федор Павлович, несмотря
на свой чин приживальщика, все-таки один из смелейших и насмешливейших людей той, переходной ко всему лучшему, эпохи, тогда как он был только злой шут, и больше ничего.
Не далее как дней пять тому назад, в одном здешнем, по преимуществу дамском, обществе он торжественно
заявил в споре, что
на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы: чтобы человек любил человечество — не существует вовсе, и что если есть и была до сих пор любовь
на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие.
Войдя в избу, где собрался причт и пришли гости и, наконец, сам Федор Павлович, явившийся лично в качестве восприемника, он вдруг
заявил, что ребенка «не надо бы крестить вовсе», —
заявил не громко, в словах не распространялся, еле выцеживал по словечку, а только тупо и пристально смотрел при этом
на священника.
Он похож был
на человека, долгое время подчинявшегося и натерпевшегося, но который бы вдруг вскочил и захотел
заявить себя.
— А для них разве это что составляет-с, по ихнему характеру, который сами вчера изволили наблюдать-с. Если, говорят, Аграфену Александровну пропущу и она здесь переночует, — не быть тебе первому живу. Боюсь я их очень-с, и кабы не боялся еще пуще того, то
заявить бы должен
на них городскому начальству. Даже бог знает что произвести могут-с.
Петр Ильич потом
на позднейшие вопросы интересовавшихся лиц: сколько было денег? —
заявлял, что тогда сосчитать
на глаз трудно было, может быть, две тысячи, может быть, три, но пачка была большая, «плотненькая».
— Именно не заметил, это вы прекрасно, прокурор, — одобрил вдруг и Митя. Но далее пошла история внезапного решения Мити «устраниться» и «пропустить счастливых мимо себя». И он уже никак не мог, как давеча, решиться вновь разоблачать свое сердце и рассказывать про «царицу души своей». Ему претило пред этими холодными, «впивающимися в него, как клопы», людьми. А потому
на повторенные вопросы
заявил кратко и резко...
Например, письмоводитель, очутившийся тоже за занавеской, суетившийся и прислуживавший, обратил внимание Николая Парфеновича
на фуражку, которую тоже ощупали: «Помните Гриденку-писаря-с, — заметил письмоводитель, — летом жалованье ездил получать
на всю канцелярию, а вернувшись,
заявил, что потерял в пьяном виде, — так где же нашли?
Он ясно и настойчиво передал нам, очнувшись,
на расспросы наши, что в то еще время, когда, выйдя
на крыльцо и заслышав в саду некоторый шум, он решился войти в сад чрез калитку, стоявшую отпертою, то, войдя в сад, еще прежде чем заметил вас в темноте убегающего, как вы сообщили уже нам, от отворенного окошка, в котором видели вашего родителя, он, Григорий, бросив взгляд налево и заметив действительно это отворенное окошко, заметил в то же время, гораздо ближе к себе, и настежь отворенную дверь, про которую вы
заявили, что она все время, как вы были в саду, оставалась запертою.
На дальнейшие любопытствующие вопросы прямо и с полною откровенностью
заявила, что хотя он ей «часами» и нравился, но что она не любила его, но завлекала из «гнусной злобы моей», равно как и того «старичка», видела, что Митя ее очень ревновал к Федору Павловичу и ко всем, но тем лишь тешилась.
На вопросы о вчерашних деньгах она
заявила, что не знает, сколько их было, но слышала, как людям он много раз говорил вчера, что привез с собой три тысячи.
Жена Григория, Марфа Игнатьевна,
на спрос Ивана Федоровича, прямо
заявила ему, что Смердяков всю ночь лежал у них за перегородкой, «трех шагов от нашей постели не было», и что хоть и спала она сама крепко, но много раз пробуждалась, слыша, как он тут стонет: «Все время стонал, беспрерывно стонал».
— А! Так ты намеревался меня и потом мучить, всю жизнь! — проскрежетал Иван. — А что, если б я тогда не уехал, а
на тебя
заявил?
А если уж поехали, то уж меня, значит, заверили в том, что
на меня в суд
заявить не посмеете и три эти тысячи мне простите.
На вопрос Алеши: «
Заявила ль она кому следует?» — ответила, что никому не
заявляла, а «прямо бросилась к вам к первому и всю дорогу бежала бегом».
Алеша так и оставил эту записку
на столе и пошел прямо к исправнику, у него обо всем
заявил, «а оттуда прямо к тебе», — заключил Алеша, пристально вглядываясь в лицо Ивана.
Давеча я был даже несколько удивлен: высокоталантливый обвинитель, заговорив об этом пакете, вдруг сам — слышите, господа, сам —
заявил про него в своей речи, именно в том месте, где он указывает
на нелепость предположения, что убил Смердяков: „Не было бы этого пакета, не останься он
на полу как улика, унеси его грабитель с собою, то никто бы и не узнал в целом мире, что был пакет, а в нем деньги, и что, стало быть, деньги были ограблены подсудимым“.
Неточные совпадения
— Вчера, я знаю. Я ведь сам прибыл всего только третьего дня. Ну-с, вот что я скажу вам
на этот счет, Родион Романович; оправдывать себя считаю излишним, но позвольте же и мне
заявить: что ж тут, во всем этом, в самом деле, такого особенно преступного с моей стороны, то есть без предрассудков-то, а здраво судя?
Вероятно, вы сами, мадемуазель, не откажетесь подтвердить и
заявить, что призывал я вас через Андрея Семеновича единственно для того только, чтобы переговорить с вами о сиротском и беспомощном положении вашей родственницы, Катерины Ивановны (к которой я не мог прийти
на поминки), и о том, как бы полезно было устроить в ее пользу что-нибудь вроде подписки, лотереи или подобного.
Амалия Ивановна не снесла и тотчас же
заявила, что ее «фатер аус Берлин буль ошень, ошень важны шеловек и обе рук по карман ходиль и всё делал этак: пуф! пуф!», и чтобы действительнее представить своего фатера, Амалия Ивановна привскочила со стула, засунула свои обе руки в карманы, надула щеки и стала издавать какие-то неопределенные звуки ртом, похожие
на пуф-пуф, при громком хохоте всех жильцов, которые нарочно поощряли Амалию Ивановну своим одобрением, предчувствуя схватку.
— Что ж, одному все взять
на себя? Экой ты какой ловкий! Нет, я знать ничего не знаю, — говорил он, — а меня просила сестра, по женскому незнанию дела,
заявить письмо у маклера — вот и все. Ты и Затертый были свидетелями, вы и в ответе!
Деньги за две трети леса были уже прожиты, и, за вычетом десяти процентов, он забрал у купца почти все вперед за последнюю треть. Купец больше не давал денег, тем более что в эту зиму Дарья Александровна, в первый раз прямо
заявив права
на свое состояние, отказалась расписаться
на контракте в получении денег за последнюю треть леса. Всё жалование уходило
на домашние расходы и
на уплату мелких непереводившихся долгов. Денег совсем не было.