Неточные совпадения
Кажется, он и
еще потом переменил в четвертый
раз гнездо.
Вот это и начал эксплуатировать Федор Павлович, то есть отделываться малыми подачками, временными высылками, и в конце концов так случилось, что когда, уже года четыре спустя, Митя, потеряв терпение, явился в наш городок в другой
раз, чтобы совсем уж покончить дела с родителем, то вдруг оказалось, к его величайшему изумлению, что у него уже ровно нет ничего, что и сосчитать даже трудно, что он перебрал уже деньгами всю стоимость своего имущества у Федора Павловича, может быть
еще даже сам должен ему; что по таким-то и таким-то сделкам, в которые сам тогда-то и тогда пожелал вступить, он и права не имеет требовать ничего более, и проч., и проч.
Только впоследствии объяснилось, что Иван Федорович приезжал отчасти по просьбе и по делам своего старшего брата, Дмитрия Федоровича, которого в первый
раз отроду узнал и увидал тоже почти в это же самое время, в этот самый приезд, но с которым, однако же, по одному важному случаю, касавшемуся более Дмитрия Федоровича, вступил
еще до приезда своего из Москвы в переписку.
А что до Дидерота, так я этого «рече безумца»
раз двадцать от здешних же помещиков
еще в молодых летах моих слышал, как у них проживал; от вашей тетеньки, Петр Александрович, Мавры Фоминишны тоже, между прочим, слышал.
Она давно уже,
еще с прошлого
раза, заметила, что Алеша ее конфузится и старается не смотреть на нее, и вот это ее ужасно стало забавлять.
Вспомнил он вдруг теперь кстати, как когда-то,
еще прежде, спросили его
раз...
В первый год брака Аделаиды Ивановны с Федором Павловичем,
раз в деревне, деревенские девки и бабы, тогда
еще крепостные, собраны были на барский двор попеть и поплясать.
Мало того, я вот что
еще знаю: теперь, на днях только, всего только, может быть, вчера, он в первый
раз узнал серьезно (подчеркни: серьезно), что Грушенька-то в самом деле, может быть, не шутит и за меня замуж захочет прыгнуть.
Мужик наш мошенник, его жалеть не стоит, и хорошо
еще, что дерут его иной
раз и теперь.
— Ну что ж, я пожалуй. Ух, голова болит. Убери коньяк, Иван, третий
раз говорю. — Он задумался и вдруг длинно и хитро улыбнулся: — Не сердись, Иван, на старого мозгляка. Я знаю, что ты не любишь меня, только все-таки не сердись. Не за что меня и любить-то. В Чермашню съездишь, я к тебе сам приеду, гостинцу привезу. Я тебе там одну девчоночку укажу, я ее там давно насмотрел. Пока она
еще босоножка. Не пугайся босоножек, не презирай — перлы!..
Раз только разве один,
еще в первый год: молилась уж она тогда очень, особенно богородичные праздники наблюдала и меня тогда от себя в кабинет гнала.
Он успел
еще два или три
раза ударить лежачего каблуком по лицу.
Красота Катерины Ивановны
еще и прежде поразила Алешу, когда брат Дмитрий, недели три тому назад, привозил его к ней в первый
раз представить и познакомить, по собственному чрезвычайному желанию Катерины Ивановны.
— Лупи его, сажай в него, Смуров! — закричали все. Но Смуров (левша) и без того не заставил ждать себя и тотчас отплатил: он бросил камнем в мальчика за канавкой, но неудачно: камень ударился в землю. Мальчик за канавкой тотчас же пустил
еще в группу камень, на этот
раз прямо в Алешу, и довольно больно ударил его в плечо. У мальчишки за канавкой весь карман был полон заготовленными камнями. Это видно было за тридцать шагов по отдувшимся карманам его пальтишка.
Еще с месяц назад ему уже несколько
раз и с разных сторон внушали, что брат Иван любит Катерину Ивановну и, главное, действительно намерен «отбить» ее у Мити.
Это именно вот в таком виде он должен был все это унижение почувствовать, а тут как
раз я эту ошибку сделал, очень важную: я вдруг и скажи ему, что если денег у него недостанет на переезд в другой город, то ему
еще дадут, и даже я сам ему дам из моих денег сколько угодно.
— В прошлый
раз еще лучше выходило, — заметил женский голос. — Вы спели про корону: «Была бы моя милочка здорова». Этак нежнее выходило, вы, верно, сегодня позабыли.
— Об этом не
раз говорил старец Зосима, — заметил Алеша, — он тоже говорил, что лицо человека часто многим
еще неопытным в любви людям мешает любить. Но ведь есть и много любви в человечестве, и почти подобной Христовой любви, это я сам знаю, Иван…
Видишь, действие у меня происходит в шестнадцатом столетии, а тогда, — тебе, впрочем, это должно быть известно
еще из классов, — тогда как
раз было в обычае сводить в поэтических произведениях на землю горние силы.
— Длинный припадок такой-с, чрезвычайно длинный-с. Несколько часов-с али, пожалуй, день и другой продолжается-с.
Раз со мной продолжалось это дня три, упал я с чердака тогда. Перестанет бить, а потом зачнет опять; и я все три дня не мог в разум войти. За Герценштубе, за здешним доктором, тогда Федор Павлович посылали-с, так тот льду к темени прикладывал да
еще одно средство употребил… Помереть бы мог-с.
Другой знак сообщили мне на тот случай, если что экстренное произойдет: сначала два
раза скоро: тук-тук, а потом, обождав
еще один
раз, гораздо крепче.
Белье как
раз еще вчера утром получилось все от прачки.
Дело в том, что как
раз в этот вечер ждал он прибытия Грушеньки уже почти наверно; по крайней мере получил он от Смердякова,
еще рано поутру, почти заверение, что «они уж несомненно обещали прибыть-с».
Хлопотливо было Федору Павловичу, но никогда
еще сердце его не купалось в более сладкой надежде: почти ведь наверно можно было сказать, что в этот
раз она уже непременно придет!..
Впрочем, и сам уже знал, что давно нездоров, и
еще за год пред тем проговорил
раз за столом мне и матери хладнокровно: «Не жилец я на свете меж вами, может, и года не проживу», и вот словно и напророчил.
Но и до того
еще как читать научился, помню, как в первый
раз посетило меня некоторое проникновение духовное,
еще восьми лет от роду.
Други и учители, слышал я не
раз, а теперь в последнее время
еще слышнее стало о том, как у нас иереи Божии, а пуще всего сельские, жалуются слезно и повсеместно на малое свое содержание и на унижение свое и прямо заверяют, даже печатно, — читал сие сам, — что не могут они уже теперь будто бы толковать народу Писание, ибо мало у них содержания, и если приходят уже лютеране и еретики и начинают отбивать стадо, то и пусть отбивают, ибо мало-де у нас содержания.
«Вы спрашиваете, что я именно ощущал в ту минуту, когда у противника прощения просил, — отвечаю я ему, — но я вам лучше с самого начала расскажу, чего другим
еще не рассказывал», — и рассказал ему все, что произошло у меня с Афанасием и как поклонился ему до земли. «Из сего сами можете видеть, — заключил я ему, — что уже во время поединка мне легче было, ибо начал я
еще дома, и
раз только на эту дорогу вступил, то все дальнейшее пошло не только не трудно, а даже радостно и весело».
— Каждый
раз, как вхожу к вам, вы смотрите с таким любопытством: «Опять, дескать, не объявил?» Подождите, не презирайте очень. Не так ведь оно легко сделать, как вам кажется. Я, может быть,
еще и не сделаю вовсе. Не пойдете же вы на меня доносить тогда, а?
— А помнишь ли, как я к тебе тогда в другой
раз пришел, в полночь?
Еще запомнить тебе велел? Знаешь ли, для чего я входил? Я ведь убить тебя приходил!
— Ну вот, ну вот, экой ты! — укоризненно воскликнула Грушенька. — Вот он такой точно ходил ко мне, — вдруг заговорит, а я ничего не понимаю. А один
раз так же заплакал, а теперь вот в другой — экой стыд! С чего ты плачешь-то? Было бы
еще с чего? — прибавила она вдруг загадочно и с каким-то раздражением напирая на свое словечко.
Они
еще пуще обиделись и начали меня неприлично за это ругать, а я как
раз, на беду себе, чтобы поправить обстоятельства, тут и рассказал очень образованный анекдот про Пирона, как его не приняли во французскую академию, а он, чтоб отмстить, написал свою эпитафию для надгробного камня...
Со следователем же познакомиться
еще не успел, но, однако, встречал и его и даже говорил с ним
раз или два, оба
раза о женском поле.
Он чуть не задохся. Во все время допроса он
еще ни
разу не был в таком волнении.
— Позвольте же повторить вопрос в таком случае, — как-то подползая, продолжал Николай Парфенович. — Откуда же вы могли
разом достать такую сумму, когда, по собственному признанию вашему,
еще в пять часов того дня…
— Я вас спрашиваю во второй
раз: надо или нет снимать рубашку? — проговорил он
еще резче и раздражительнее.
Да, я видел, что она меня ненавидела… давно… с самого первого
раза, с самого того у меня на квартире
еще там…
— Не беспокойтесь так, Дмитрий Федорович, — заключил прокурор, — все теперь записанное вы потом прослушаете сами и с чем не согласитесь, мы по вашим словам изменим, а теперь я вам один вопросик
еще в третий
раз повторю: неужто в самом деле никто, так-таки вовсе никто, не слыхал от вас об этих зашитых вами в ладонку деньгах? Это, я вам скажу, почти невозможно представить.
Чрез минуту я арестант, и теперь, в последний
раз, Дмитрий Карамазов, как свободный
еще человек, протягивает вам свою руку.
Маленькая фигурка Николая Парфеновича выразила под конец речи самую полную сановитость. У Мити мелькнуло было вдруг, что вот этот «мальчик» сейчас возьмет его под руку, уведет в другой угол и там возобновит с ним недавний
еще разговор их о «девочках». Но мало ли мелькает совсем посторонних и не идущих к делу мыслей иной
раз даже у преступника, ведомого на смертную казнь.
— А извольте, сударь, уметь со мной говорить, если
еще не научены, я вам не ты, не извольте тыкать-с, да и советы на другой
раз сберегите… — свирепо отрезал вдруг Мите Маврикий Маврикиевич, точно обрадовался сердце сорвать.
Но нашлись там как
раз в то время и
еще несколько мальчиков, с которыми он и сошелся; одни из них проживали на станции, другие по соседству — всего молодого народа от двенадцати до пятнадцати лет сошлось человек шесть или семь, а из них двое случились и из нашего городка.
— Трою основали Тевкр, Дардан, Иллюс и Трос, —
разом отчеканил мальчик и в один миг весь покраснел, так покраснел, что на него жалко стало смотреть. Но мальчики все на него глядели в упор, глядели целую минуту, и потом вдруг все эти глядящие в упор глаза
разом повернулись к Коле. Тот с презрительным хладнокровием все
еще продолжал обмеривать взглядом дерзкого мальчика.
— Ну… ну, вот я какая! Проболталась! — воскликнула Грушенька в смущении, вся вдруг зарумянившись. — Стой, Алеша, молчи, так и быть, коль уж проболталась, всю правду скажу: он у него два
раза был, первый
раз только что он тогда приехал — тогда же ведь он сейчас из Москвы и прискакал, я
еще и слечь не успела, а другой
раз приходил неделю назад. Мите-то он не велел об том тебе сказывать, отнюдь не велел, да и никому не велел сказывать, потаенно приходил.
— Напротив, очень рада. Только что сейчас рассуждала опять, в тридцатый
раз: как хорошо, что я вам отказала и не буду вашей женой. Вы в мужья не годитесь: я за вас выйду, и вдруг дам вам записку, чтобы снести тому, которого полюблю после вас, вы возьмете и непременно отнесете, да
еще ответ принесете. И сорок лет вам придет, и вы все так же будете мои такие записки носить.
— Женщина часто бесчестна, — проскрежетала она. — Я
еще час тому думала, что мне страшно дотронуться до этого изверга… как до гада… и вот нет, он все
еще для меня человек! Да убил ли он? Он ли убил? — воскликнула она вдруг истерически, быстро обращаясь к Ивану Федоровичу. Алеша мигом понял, что этот самый вопрос она уже задавала Ивану Федоровичу, может, всего за минуту пред его приходом, и не в первый
раз, а в сотый, и что кончили они ссорой.
А ведь иные из них, ей-богу, не ниже тебя по развитию, хоть ты этому и не поверишь: такие бездны веры и неверия могут созерцать в один и тот же момент, что, право, иной
раз кажется, только бы
еще один волосок — и полетит человек «вверх тормашки», как говорит актер Горбунов.
Как мог подсудимый совсем-таки ничего не помять в постели и вдобавок с окровавленными
еще руками не замарать свежайшего, тонкого постельного белья, которое нарочно на этот
раз было постлано?
Но в своей горячей речи уважаемый мой противник (и противник
еще прежде, чем я произнес мое первое слово), мой противник несколько
раз воскликнул: „Нет, я никому не дам защищать подсудимого, я не уступлю его защиту защитнику, приехавшему из Петербурга, — я обвинитель, я и защитник!“ Вот что он несколько
раз воскликнул и, однако же, забыл упомянуть, что если страшный подсудимый целые двадцать три года столь благодарен был всего только за один фунт орехов, полученных от единственного человека, приласкавшего его ребенком в родительском доме, то, обратно, не мог же ведь такой человек и не помнить, все эти двадцать три года, как он бегал босой у отца „на заднем дворе, без сапожек, и в панталончиках на одной пуговке“, по выражению человеколюбивого доктора Герценштубе.