Неточные совпадения
Она еще
была в живых и все время, все восемь лет, не могла забыть
обиды, ей нанесенной.
— Брат, а ты, кажется, и не обратил внимания, как ты обидел Катерину Ивановну тем, что рассказал Грушеньке о том дне, а та сейчас ей бросила
в глаза, что вы сами «к кавалерам красу тайком продавать ходили!» Брат, что же больше этой
обиды? — Алешу всего более мучила мысль, что брат точно рад унижению Катерины Ивановны, хотя, конечно, того
быть не могло.
Он только что теперь обратил внимание, хотя Алеша рассказал все давеча зараз, и
обиду и крик Катерины Ивановны: «Ваш брат подлец!» — Да,
в самом деле, может
быть, я и рассказал Грушеньке о том «роковом дне», как говорит Катя.
«Брак? Что это… брак… — неслось, как вихрь,
в уме Алеши, — у ней тоже счастье… поехала на пир… Нет, она не взяла ножа, не взяла ножа… Это
было только „жалкое“ слово… Ну… жалкие слова надо прощать, непременно. Жалкие слова тешат душу… без них горе
было бы слишком тяжело у людей. Ракитин ушел
в переулок. Пока Ракитин
будет думать о своих
обидах, он
будет всегда уходить
в переулок… А дорога… дорога-то большая, прямая, светлая, хрустальная, и солнце
в конце ее… А?.. что читают?»
Помните, там
есть помещик Максимов, которого высек Ноздрев и
был предан суду: «за нанесение помещику Максимову личной
обиды розгами
в пьяном виде» — ну помните?
— Ну и решился убить себя. Зачем
было оставаться жить: это само собой
в вопрос вскакивало. Явился ее прежний, бесспорный, ее обидчик, но прискакавший с любовью после пяти лет завершить законным браком
обиду. Ну и понял, что все для меня пропало… А сзади позор, и вот эта кровь, кровь Григория… Зачем же жить? Ну и пошел выкупать заложенные пистолеты, чтобы зарядить и к рассвету себе пулю
в башку всадить…
— Да, но он зол. Он надо мной смеялся. Он
был дерзок, Алеша, — с содроганием
обиды проговорил Иван. — Но он клеветал на меня, он во многом клеветал. Лгал мне же на меня же
в глаза. «О, ты идешь совершить подвиг добродетели, объявишь, что убил отца, что лакей по твоему наущению убил отца…»
Митю, конечно, опять образумили за неистовство выражений, но господин Ракитин
был докончен. Не повезло и свидетельству штабс-капитана Снегирева, но уже совсем от другой причины. Он предстал весь изорванный,
в грязной одежде,
в грязных сапогах, и, несмотря на все предосторожности и предварительную «экспертизу», вдруг оказался совсем пьяненьким. На вопросы об
обиде, нанесенной ему Митей, вдруг отказался отвечать.
Неточные совпадения
— Вы
были замешаны
в историю, по случаю нанесения помещику Максимову личной
обиды розгами
в пьяном виде.
Ей
было только четырнадцать лет, но это
было уже разбитое сердце, и оно погубило себя, оскорбленное
обидой, ужаснувшею и удивившею это молодое детское сознание, залившею незаслуженным стыдом ее ангельски чистую душу и вырвавшею последний крик отчаяния, не услышанный, а нагло поруганный
в темную ночь, во мраке,
в холоде,
в сырую оттепель, когда выл ветер…
Он вникал
в глубину этого сравнения и разбирал, что такое другие и что он сам,
в какой степени возможна и справедлива эта параллель и как тяжела
обида, нанесенная ему Захаром; наконец, сознательно ли оскорбил его Захар, то
есть убежден ли он
был, что Илья Ильич все равно, что «другой», или так это сорвалось у него с языка, без участия головы.
Слово
было жестоко; оно глубоко уязвило Обломова: внутри оно будто обожгло его, снаружи повеяло на него холодом. Он
в ответ улыбнулся как-то жалко, болезненно-стыдливо, как нищий, которого упрекнули его наготой. Он сидел с этой улыбкой бессилия, ослабевший от волнения и
обиды; потухший взгляд его ясно говорил: «Да, я скуден, жалок, нищ… бейте, бейте меня!..»
— Уезжайте! — сказала она с достоинством подавленной
обиды и вместе глубокой печали, которой не
в силах
была скрыть.