Неточные совпадения
Знаешь, в одном монастыре
есть одна подгородная слободка, и уж всем там известно, что в ней одни только «монастырские
жены» живут, так их там называют, штук тридцать
жен, я думаю…
Жена его, Марфа Игнатьевна, несмотря на то что пред волей мужа беспрекословно всю жизнь склонялась, ужасно приставала к нему, например, тотчас после освобождения крестьян, уйти от Федора Павловича в Москву и там начать какую-нибудь торговлишку (у них водились кое-какие деньжонки); но Григорий решил тогда же и раз навсегда, что баба врет, «потому что всякая баба бесчестна», но что уходить им от прежнего господина не следует, каков бы он там сам ни
был, «потому что это ихний таперича долг».
Точно так же невозможно
было бы разъяснить в нем с первого взгляда: любил он свою безответную, покорную
жену или нет, а между тем он ее действительно любил, и та, конечно, это понимала.
У этого старого упрямца, недурного очень человека и добродушнейшего хлебосола,
были когда-то две
жены, обе померли.
Эта вторая дочь — вот эта самая Катерина Ивановна и
есть, и уже от второй
жены подполковника.
А вторая эта
жена, уже покойница,
была из знатного, какого-то большого генеральского дома, хотя, впрочем, как мне достоверно известно, денег подполковнику тоже никаких не принесла.
Арбенин али как там… то
есть, видишь, он сладострастник; он до того сладострастник, что я бы и теперь за дочь мою побоялся аль за
жену, если бы к нему исповедоваться пошла.
— Нисколько. Я как прочел, то тотчас и подумал, что этак все и
будет, потому что я, как только умрет старец Зосима, сейчас должен
буду выйти из монастыря. Затем я
буду продолжать курс и сдам экзамен, а как придет законный срок, мы и женимся. Я вас
буду любить. Хоть мне и некогда
было еще думать, но я подумал, что лучше вас
жены не найду, а мне старец велит жениться…
Мы
будем позволять или запрещать им жить с их
женами и любовницами, иметь или не иметь детей — все судя по их послушанию — и они
будут нам покоряться с весельем и радостью.
Налгал третьего года, что
жена у него умерла и что он уже женат на другой, и ничего этого не
было, представь себе: никогда
жена его не умирала, живет и теперь и его бьет каждые три дня по разу.
— Одно решите мне, одно! — сказал он мне (точно от меня теперь все и зависело), —
жена, дети!
Жена умрет, может
быть, с горя, а дети хоть и не лишатся дворянства и имения, — но дети варнака, и навек. А память-то, память какую в сердцах их по себе оставлю!
— Да нужно ли? — воскликнул, — да надо ли? Ведь никто осужден не
был, никого в каторгу из-за меня не сослали, слуга от болезни помер. А за кровь пролиянную я мучениями
был наказан. Да и не поверят мне вовсе, никаким доказательствам моим не поверят. Надо ли объявлять, надо ли? За кровь пролитую я всю жизнь готов еще мучиться, только чтобы
жену и детей не поразить.
Будет ли справедливо их погубить с собою? Не ошибаемся ли мы? Где тут правда? Да и познают ли правду эту люди, оценят ли, почтут ли ее?
— Бог сжалился надо мной и зовет к себе. Знаю, что умираю, но радость чувствую и мир после стольких лет впервые. Разом ощутил в душе моей рай, только лишь исполнил, что надо
было. Теперь уже смею любить детей моих и лобызать их. Мне не верят, и никто не поверил, ни
жена, ни судьи мои; не поверят никогда и дети. Милость Божию вижу в сем к детям моим. Умру, и имя мое
будет для них незапятнано. А теперь предчувствую Бога, сердце как в раю веселится… долг исполнил…
— Знаете, знаете, это он теперь уже вправду, это он теперь не лжет! — восклицал, обращаясь к Мите, Калганов. — И знаете, он ведь два раза
был женат — это он про первую
жену говорит — а вторая
жена его, знаете, сбежала и жива до сих пор, знаете вы это?
— Не за то, что я вашею
женой не захотела
быть, а просто обо мне плакать, просто?
Жена Григория, Марфа Игнатьевна, на спрос Ивана Федоровича, прямо заявила ему, что Смердяков всю ночь лежал у них за перегородкой, «трех шагов от нашей постели не
было», и что хоть и спала она сама крепко, но много раз пробуждалась, слыша, как он тут стонет: «Все время стонал, беспрерывно стонал».
Похоже
было на то, когда пьяный человек, воротясь домой, начинает с необычайным жаром рассказывать
жене или кому из домашних, как его сейчас оскорбили, какой подлец его оскорбитель, какой он сам, напротив, прекрасный человек и как он тому подлецу задаст, — и все это длинно-длинно, бессвязно и возбужденно, со стуком кулаками по столу, с пьяными слезами.
Я в тебя только крохотное семечко веры брошу, а из него вырастет дуб — да еще такой дуб, что ты, сидя на дубе-то, в «отцы пустынники и в
жены непорочны» пожелаешь вступить; ибо тебе оченно, оченно того втайне хочется, акриды кушать
будешь, спасаться в пустыню потащишься!
У нас в обществе, я помню, еще задолго до суда, с некоторым удивлением спрашивали, особенно дамы: «Неужели такое тонкое, сложное и психологическое дело
будет отдано на роковое решение каким-то чиновникам и, наконец, мужикам, и „что-де поймет тут какой-нибудь такой чиновник, тем более мужик?“ В самом деле, все эти четыре чиновника, попавшие в состав присяжных,
были люди мелкие, малочиновные, седые — один только из них
был несколько помоложе, — в обществе нашем малоизвестные, прозябавшие на мелком жалованье, имевшие, должно
быть, старых
жен, которых никуда нельзя показать, и по куче детей, может
быть даже босоногих, много-много что развлекавшие свой досуг где-нибудь картишками и уж, разумеется, никогда не прочитавшие ни одной книги.
Видите ли, господа присяжные заседатели, в доме Федора Павловича в ночь преступления
было и перебывало пять человек: во-первых, сам Федор Павлович, но ведь не он же убил себя, это ясно; во-вторых, слуга его Григорий, но ведь того самого чуть не убили, в-третьих,
жена Григория, служанка Марфа Игнатьевна, но представить ее убийцей своего барина просто стыдно.
Там, лежа за перегородкой, он, вероятнее всего, чтоб вернее изобразиться больным, начнет, конечно, стонать, то
есть будить их всю ночь (как и
было, по показанию Григория и
жены его), — и все это, все это для того, чтоб тем удобнее вдруг встать и потом убить барина!
К слуге Григорию и к
жене его, бывшим благодетелями его детства, он
был непочтителен.
— Да, да, к мамочке! — вспомнил вдруг опять Снегирев. — Постельку уберут, уберут! — прибавил он как бы в испуге, что и в самом деле уберут, вскочил и опять побежал домой. Но
было уже недалеко, и все прибежали вместе. Снегирев стремительно отворил дверь и завопил
жене, с которою давеча так жестокосердно поссорился.