— Городские мы, отец, городские, по крестьянству мы, а городские, в городу проживаем. Тебя повидать, отец, прибыла. Слышали о тебе, батюшка, слышали. Сыночка младенчика схоронила, пошла молить Бога. В трех монастырях побывала, да указали мне: «Зайди, Настасьюшка, и сюда, к вам то есть, голубчик, к вам». Пришла, вчера у стояния была, а сегодня и к вам.
Я не ропщу, Что бог прибрал младенчика, А больно то, зачем они Ругалися над ним? Зачем, как черны вороны, На части тело белое Терзали?.. Неужли Ни бог, ни царь не вступятся?
«Я не ропщу, — сказала я, — Что Бог прибрал младенчика, А больно то, зачем они Ругалися над ним? Зачем, как черны вороны, На части тело белое Терзали?.. Неужли Ни Бог, ни царь не вступится...
То вкрадчивым шёпотом, то вполне отчётливым мягким голосом девочка произносила никому непонятные заклинания, гладила женщин по животам, уговаривая их младенчиков выйти на белый свет до окончания дня.
Старшие мальчики всегда ложились спать в другой комнате, а третий сын, ещё совсем младенчик, спал под боком у своей матери.
То вкрадчивым шёпотом, то вполне отчётливым мягким голосом девочка произносила никому непонятные заклинания, гладила женщин по животам, уговаривая их младенчиков выйти на белый свет до окончания дня.
Потребность в пище или утешении вынуждает младенчика кричать и звать маму.