Неточные совпадения
Приступая к описанию недавних и столь странных событий, происшедших в нашем, доселе ничем не отличавшемся городе, я принужден, по неумению моему, начать несколько издалека, а именно некоторыми биографическими подробностями о талантливом и многочтимом Степане Трофимовиче Верховенском. Пусть
эти подробности послужат лишь введением к предлагаемой хронике, а самая
история, которую я намерен описывать, еще впереди.
Но завтра же как раз подоспело довольно забавное прибавление к
этой, в сущности невинной,
истории, говоря сравнительно, — прибавление, доставившее с тех пор Липутину некоторый даже почет, которым он и сумел воспользоваться в полную свою выгоду.
— Но теперь уже не enfant, а женщина, и женщина с характером. Благородная и пылкая, и люблю в ней, что матери не спускает, доверчивой дуре. Тут из-за
этого кузена чуть не вышла
история.
— Oh, c’est une histoire bien bête! Je vous attendais, ma bonne amie, pour vous raconter… [О,
это довольно глупая
история! Я вас ожидал, мой добрый друг, чтобы вам рассказать… (фр.)]
— Да всё
это такие пустяки-с… то есть
этот капитан, по всем видимостям, уезжал от нас тогда не для фальшивых бумажек, а единственно затем только, чтоб
эту сестрицу свою разыскать, а та будто бы от него пряталась в неизвестном месте; ну а теперь привез, вот и вся
история.
Они ведь обе только здесь в первый раз проведали об
этих здешних
историях с Nicolas четыре года назад: «Вы тут были, вы видели, правда ли, что он сумасшедший?» И откуда
эта идея вышла, не понимаю.
— Как вы могли, мама, сказать про скандал? — вспыхнула Лиза. — Я поехала сама, с позволения Юлии Михайловны, потому что хотела узнать
историю этой несчастной, чтобы быть ей полезною.
— «
Историю этой несчастной»! — со злобным смехом протянула Прасковья Ивановна. — Да стать ли тебе мешаться в такие «
истории»? Ох, матушка! Довольно нам вашего деспотизма! — бешено повернулась она к Варваре Петровне. — Говорят, правда ли, нет ли, весь город здешний замуштровали, да, видно, пришла и на вас пора!
Ну пусть, наконец, чудачество — но ведь более-то уж ничего нельзя сказать; а между тем теперь вот из
этого сделали
историю…
Эти «грехи»-с —
эти «чужие грехи» —
это, наверно, какие-нибудь наши собственные грешки и, об заклад бьюсь, самые невиннейшие, но из-за которых вдруг нам вздумалось поднять ужасную
историю с благородным оттенком — именно ради благородного оттенка и подняли.
Таким образом и укрепилась везде мысль, что Юлии Михайловне известна не только вся
эта таинственная
история, но и весь ее таинственный смысл до мельчайших подробностей, и не как посторонней, а как соучастнице.
А теперь, описав наше загадочное положение в продолжение
этих восьми дней, когда мы еще ничего не знали, приступлю к описанию последующих событий моей хроники и уже, так сказать, с знанием дела, в том виде, как всё
это открылось и объяснилось теперь. Начну именно с восьмого дня после того воскресенья, то есть с понедельника вечером, потому что, в сущности, с
этого вечера и началась «новая
история».
Вместе с
этим он терпеть не мог русской
истории, да и вообще весь русский обычай считал отчасти свинством.
— То есть они ведь вовсе в тебе не так нуждаются. Напротив,
это чтобы тебя обласкать и тем подлизаться к Варваре Петровне. Но, уж само собою, ты не посмеешь отказаться читать. Да и самому-то, я думаю, хочется, — ухмыльнулся он, — у вас у всех, у старичья, адская амбиция. Но послушай, однако, надо, чтобы не так скучно. У тебя там что, испанская
история, что ли? Ты мне дня за три дай просмотреть, а то ведь усыпишь, пожалуй.
Эта возмутительная
история возбудила везде в городе только смех, и хотя бедная поручица и не принадлежала к тому обществу, которое окружало Юлию Михайловну, но одна из дам
этой «кавалькады», эксцентричная и бойкая личность, знавшая как-то поручицу, заехала к ней и просто-запросто увезла ее к себе в гости.
Книгоношу заперли в каталажку, и только вечером, стараниями Маврикия Николаевича, с негодованием узнавшего интимные подробности
этой гадкой
истории, освободили и выпроводили из города.
Я не заговорил бы об
этом мерзавце особливо, и не стоил бы он того, чтобы на нем останавливаться; но тут произошла одна возмущающая
история, в которой он, как уверяют, тоже участвовал, а
истории этой я никак не могу обойти в моей хронике.
В
этой фабрике Шпигулиных только что началась тогда та самая «шпигулинская
история», о которой так много у нас прокричали и которая с такими вариантами перешла и в столичные газеты.
Это был тоже какой-то вроде профессора (я и теперь не знаю в точности, кто он такой), удалившийся добровольно из какого-то заведения после какой-то студенческой
истории и заехавший зачем-то в наш город всего только несколько дней назад.
Утверждали, например, в одной кучке, что всю
историю Ставрогина с Лизой обделала Юлия Михайловна и за
это взяла со Ставрогина деньги.
Кругом, однако же, продолжались
истории о Николае Всеволодовиче и о том, что убитая — его жена, что вчера он из первого здешнего дома, у генеральши Дроздовой, сманил к себе девицу, дочь, «нечестным порядком», и что жаловаться на него будут в Петербург, а что жена зарезана, то
это, видно, для того, чтоб на Дроздовой ему жениться.
— Я обязан неверие заявить, — шагал по комнате Кириллов. — Для меня нет выше идеи, что бога нет. За меня человеческая
история. Человек только и делал, что выдумывал бога, чтобы жить, не убивая себя; в
этом вся всемирная
история до сих пор. Я один во всемирной
истории не захотел первый раз выдумывать бога. Пусть узнают раз навсегда.
— Ну вот подите, — рассмеялся Петр Степанович, — она, видите, боится, что отсюда уже написали… то есть некоторые господа… Одним словом, тут, главное, Ставрогин; то есть князь К… Эх, тут целая
история; я, пожалуй, вам дорогой кое-что сообщу — сколько, впрочем, рыцарство позволит…
Это мой родственник, прапорщик Эркель, из уезда.
— Mais mon Dieu, [Но боже мой (фр.).]
это не с вами ли у нас была в городе одна странная, очень даже странная
история?
Неточные совпадения
Главное препятствие для его бессрочности представлял, конечно, недостаток продовольствия, как прямое следствие господствовавшего в то время аскетизма; но, с другой стороны,
история Глупова примерами совершенно положительными удостоверяет нас, что продовольствие совсем не столь необходимо для счастия народов, как
это кажется с первого взгляда.
Давно уже имел я намерение написать
историю какого-нибудь города (или края) в данный период времени, но разные обстоятельства мешали
этому предприятию.
Понимая всю важность
этих вопросов, издатель настоящей летописи считает возможным ответить на них нижеследующее:
история города Глупова прежде всего представляет собой мир чудес, отвергать который можно лишь тогда, когда отвергается существование чудес вообще.
Cемен Константинович Двоекуров градоначальствовал в Глупове с 1762 по 1770 год. Подробного описания его градоначальствования не найдено, но, судя по тому, что оно соответствовало первым и притом самым блестящим годам екатерининской эпохи, следует предполагать, что для Глупова
это было едва ли не лучшее время в его
истории.
Строился новый город на новом месте, но одновременно с ним выползало на свет что-то иное, чему еще не было в то время придумано названия и что лишь в позднейшее время сделалось известным под довольно определенным названием"дурных страстей"и"неблагонадежных элементов". Неправильно было бы, впрочем, полагать, что
это"иное"появилось тогда в первый раз; нет, оно уже имело свою
историю…