Неточные совпадения
Прекратил же он свои лекции об аравитянах потому, что перехвачено было как-то и кем-то (очевидно, из ретроградных врагов его) письмо к кому-то с изложением каких-то «обстоятельств», вследствие чего кто-то
потребовал от него каких-то объяснений.
Но она
требовала от него за это действительно многого, иногда даже рабства.
Она строго
потребовала самых точных и удовлетворительных объяснений.
Я вазы спрятал в переднюю, а Теньера в комод, а от нее
потребовал, чтоб она сейчас же приняла меня.
— Неужели вы думаете, — начал он опять с болезненным высокомерием, оглядывая меня с ног до головы, — неужели вы можете предположить, что я, Степан Верховенский, не найду в себе столько нравственной силы, чтобы, взяв мою коробку, — нищенскую коробку мою! — и взвалив ее на слабые плечи, выйти за ворота и исчезнуть отсюда навеки, когда того
потребует честь и великий принцип независимости?
Они уже больше чем сто миллионов голов
требуют для водворения здравого рассудка в Европе, гораздо больше, чем на последнем конгрессе мира
потребовали.
Мама
требовала, чтобы Лиза сыграла ей какой-то вальс на фортепиано, и когда та начала требуемый вальс, то стала уверять, что вальс не тот.
— Понимаешь ли ты, осел, что я влюблен, я фрак купил, посмотри, фрак любви, пятнадцать целковых; капитанская любовь
требует светских приличий… Отвори! — дико заревел он вдруг и неистово застучал опять кулаками.
— И с тем, однако, — подхватил яростно Шатов, — чтобы вы переменили ваш тон. Слышите, я
требую, тогда как должен молить… Понимаете ли вы, что значит
требовать, тогда как должно молить?
— Я уважения прошу к себе,
требую! — кричал Шатов, — не к моей личности, — к черту ее, — а к другому, на это только время, для нескольких слов…
Поймите же, что я этого
требую,
требую, иначе не хочу говорить, не стану ни за что!
Степан Трофимович сидел, протянувшись на кушетке. С того четверга он похудел и пожелтел. Петр Степанович с самым фамильярным видом уселся подле него, бесцеремонно поджав под себя ноги, и занял на кушетке гораздо более места, чем сколько
требовало уважение к отцу. Степан Трофимович молча и с достоинством посторонился.
— Я
потребую! — вскипел фон Лембке и вскочил даже с места. Кто он, чтобы так его опасаться, и кто я, чтобы не сметь ничего сделать?
Она поманила меня рукой, остановила коляску и настоятельно
потребовала, чтоб я присоединился к их обществу.
Возвратясь в нумер уже около полуночи, он
потребовал шампанского, гаванских сигар и заказал ужин из шести или семи блюд.
Я не знаю, что она хотела этим сказать; но она
требовала настойчиво, неумолимо, точно была в припадке. Маврикий Николаевич растолковывал, как увидим ниже, такие капризные порывы ее, особенно частые в последнее время, вспышками слепой к нему ненависти, и не то чтоб от злости, — напротив, она чтила, любила и уважала его, и он сам это знал, — а от какой-то особенной бессознательной ненависти, с которою она никак не могла справиться минутами.
Помните, потом в феврале, когда пронеслась весть, вы вдруг прибежали ко мне перепуганный и стали
требовать, чтоб я тотчас же дала вам удостоверение, в виде письма, что затеваемый журнал до вас совсем не касается, что молодые люди ходят ко мне, а не к вам, а что вы только домашний учитель, который живет в доме потому, что ему еще недодано жалование, не так ли?
— Однако знаете, — всполохнулся опять Петр Степанович, — надо бы опять поговорить толком, чтобы не сбиться. Дело
требует точности, а вы меня ужасно как горошите. Позволяете поговорить?
Это решительно раздражило, и член Шигалев уже подбивал остальных «
потребовать отчета», но, разумеется, не теперь у Виргинского, где собралось столько посторонних.
— Я хотел изложить собранию мою книгу по возможности в сокращенном виде; но вижу, что потребуется еще прибавить множество изустных разъяснений, а потому всё изложение
потребует по крайней мере десяти вечеров, по числу глав моей книги.
Мне известно, по слухам самым интимнейшим (ну предположите, что сама Юлия Михайловна впоследствии, и уже не в торжестве, а почтираскаиваясь, — ибо женщина никогда вполнене раскается — сообщила мне частичку этой истории), — известно мне, что Андрей Антонович пришел к своей супруге накануне, уже глубокою ночью, в третьем часу утра, разбудил ее и
потребовал выслушать «свой ультиматум».
Я наверно знаю, что Кармазинов-то, главное, и
потребовал, чтобы буфета утром не было, пока он будет читать, ни под каким видом, несмотря на замечания иных комитетских, что это не совсем в наших нравах.
Конечно, никто не вправе
требовать от меня как от рассказчика слишком точных подробностей касательно одного пункта: тут тайна, тут женщина; но я знаю только одно: ввечеру вчерашнего дня она вошла в кабинет Андрея Антоновича и пробыла с ним гораздо позже полуночи.
— Друг мой, я всё покончил, кто может
требовать от меня более?
— Когда же вы предупреждали меня? Напротив, вы одобряли, вы даже
требовали… Я, признаюсь, до того удивлена… Вы сами ко мне приводили многих странных людей.
У нас каждый
требует, входя, чтоб за ним особого кварташку отрядили его оберегать.
Петр Степанович не торопился, ел со вкусом, звонил,
требовал другой горчицы, потом пива, и всё не говорил ни слова.
— Ну довольно, а теперь, чтобы не забыть, — ужасно хладнокровно перескочил Петр Степанович, — этот листок вы должны будете собственноручно набрать и напечатать. Шатова типографию мы выроем, и ее завтра же примете вы. В возможно скором времени вы наберете и оттиснете сколько можно более экземпляров, и затем всю зиму разбрасывать. Средства будут указаны. Надо как можно более экземпляров, потому что у вас
потребуют из других мест.
— Нет, я этого ничего не знаю и совсем не знаю, за что вы так рассердились, — незлобиво и почти простодушно ответил гость. — Я имею только передать вам нечто и за тем пришел, главное не желая терять времени. У вас станок, вам не принадлежащий и в котором вы обязаны отчетом, как знаете сами. Мне велено
потребовать от вас передать его завтра же, ровно в семь часов пополудни, Липутину. Кроме того, велено сообщить, что более от вас ничего никогда не потребуется.
— Но это совершенное посягновение на личность! Чего вы от меня
требуете, ну чего, чего? — формулируйте! И заметьте, заметьте себе, среди такой ночи!
— Пятнадцать рублей
требую, баранья голова!
С этой минуты она уже не отпускала его более от себя, она
потребовала, чтоб он сел у ее изголовья.
Извозчики подвезли их прямо к большой избе в четыре окна и с жилыми пристройками на дворе. Проснувшийся Степан Трофимович поспешил войти и прямо прошел во вторую, самую просторную и лучшую комнату дома. Заспанное лицо его приняло самое хлопотливое выражение. Он тотчас же объяснил хозяйке, высокой и плотной бабе, лет сорока, очень черноволосой и чуть не с усами, что
требует для себя всю комнату «и чтобы комнату затворить и никого более сюда не впускать, parce que nous avons а parler».
Он хоть и торопился, но как-то туго шевелил языком. Хозяйка выслушала неприветливо, но промолчала в знак согласия, в котором, впрочем, предчувствовалось как бы нечто угрожающее. Он ничего этого не приметил и торопливо (он ужасно торопился)
потребовал, чтоб она ушла и подала сейчас же как можно скорее обедать, «ни мало не медля».
Так за особую комнату и за то, что вы вот спросили у них обедать-с, и за обиду всем проезжим они столько с вас
потребуют, что и в столицах не слыхано-с…»
Она им уплатила и постаралась показать деньги; это смягчило на время; но хозяин
потребовал «вид» Степана Трофимовича.