Неточные совпадения
Когда Варвара Петровна объявила
свою мысль об издании журнала, то к ней хлынуло еще больше народу, но тотчас же посыпались в
глаза обвинения, что она капиталистка и эксплуатирует труд.
— Нет, ничего, — капельку подумала Даша и взглянула на Варвару Петровну
своими светлыми
глазами.
Он круто повернулся на диване, захватил
свою шляпу, потом опять отложил и, снова усевшись по-прежнему, с каким-то вызовом уставился
своими черными вспыхнувшими
глазами на Степана Трофимовича. Я никак не мог понять такой странной раздражительности.
Я особенно припоминаю ее в то мгновение: сперва она побледнела, но вдруг
глаза ее засверкали. Она выпрямилась в креслах с видом необычной решимости. Да и все были поражены. Совершенно неожиданный приезд Николая Всеволодовича, которого ждали у нас разве что через месяц, был странен не одною
своею неожиданностью, а именно роковым каким-то совпадением с настоящею минутой. Даже капитан остановился как столб среди комнаты, разинув рот и с ужасно глупым видом смотря на дверь.
— Не сердитесь, не сердитесь, не сверкайте
глазами… Впрочем, вы не сверкаете. Вам любопытно, почему я так откровенен? Да именно потому, что всё теперь переменилось, кончено, прошло и песком заросло. Я вдруг переменил об вас
свои мысли. Старый путь кончен совсем; теперь я уже никогда не стану вас компрометировать старым путем, теперь новым путем.
Он медленно уселся на диван, на
свое прежнее место в углу, и закрыл
глаза, как бы от усталости.
— Это не от меня, как знаете; когда скажут, — пробормотал он, как бы несколько тяготясь вопросом, но в то же время с видимою готовностию отвечать на все другие вопросы. На Ставрогина он смотрел, не отрываясь,
своими черными
глазами без блеску, с каким-то спокойным, но добрым и приветливым чувством.
— Оправьтесь, полноте, чего бояться, неужто вы меня не узнали? — уговаривал Николай Всеволодович, но на этот раз долго не мог уговорить; она молча смотрела на него, всё с тем же мучительным недоумением, с тяжелою мыслию в
своей бедной голове и всё так же усиливаясь до чего-то додуматься. То потупляла
глаза, то вдруг окидывала его быстрым, обхватывающим взглядом. Наконец не то что успокоилась, а как бы решилась.
До этого он расхаживал по кабинету и толковал о чем-то
глаз на
глаз с чиновником
своей канцелярии Блюмом, чрезвычайно неуклюжим и угрюмым немцем, которого привез с собой из Петербурга, несмотря на сильнейшую оппозицию Юлии Михайловны.
Прибывшая девица Виргинская, тоже недурная собой, студентка и нигилистка, сытенькая и плотненькая, как шарик, с очень красными щеками и низенького роста, поместилась подле Арины Прохоровны, еще почти в дорожном
своем костюме, с каким-то свертком бумаг в руке, и разглядывала гостей нетерпеливыми прыгающими
глазами.
— То есть мы знаем, например, что предрассудок о боге произошел от грома и молнии, — вдруг рванулась опять студентка, чуть не вскакивая
глазами на Ставрогина, — слишком известно, что первоначальное человечество, пугаясь грома и молнии, обоготворило невидимого врага, чувствуя пред ним
свою слабость. Но откуда произошел предрассудок о семействе? Откуда могло взяться само семейство?
— Однако порядочный вздор! — как бы вырвалось у Верхо-венского. Впрочем, он, совершенно равнодушно и не подымая
глаз, продолжал обстригать
свои ногти.
Петр Степанович быстро обернулся. На пороге, из темноты, выступила новая фигура — Федька, в полушубке, но без шапки, как дома. Он стоял и посмеивался, скаля
свои ровные белые зубы. Черные с желтым отливом
глаза его осторожно шмыгали по комнате, наблюдая господ. Он чего-то не понимал; его, очевидно, сейчас привел Кириллов, и к нему-то обращался его вопросительный взгляд; стоял он на пороге, но переходить в комнату не хотел.
Он закрыл
глаза своим красным фуляром и рыдал, рыдал минут пять, конвульсивно.
И он, дрожа от негодования и с непомерным желанием вызова, перевел
свой грозный обличительный перст на стоявшего в двух шагах и выпучившего на нас
глаза Флибустьерова.
— Да, я распрощаюсь; скажу
свое «Merci» и уеду, и там… в Карльсруэ… закрою
глаза свои, — начал мало-помалу раскисать Кармазинов.
— Там, в Карльсруэ, я закрою
глаза свои. Нам, великим людям, остается, сделав
свое дело, поскорее закрывать
глаза, не ища награды. Сделаю так и я.
Я так был поражен, что не поверил
глазам своим.
И не думал; это всё для того, что когда он уже совсем утопал и захлебывался, то пред ним мелькнула льдинка, крошечная льдинка с горошинку, но чистая и прозрачная, «как замороженная слеза», и в этой льдинке отразилась Германия или, лучше сказать, небо Германии, и радужною игрой
своею отражение напомнило ему ту самую слезу, которая, «помнишь, скатилась из
глаз твоих, когда мы сидели под изумрудным деревом и ты воскликнула радостно: „“Нет преступления!” “„Да, — сказал я сквозь слезы, — но коли так, то ведь нет и праведников”.
Я видел потом, не веря
глазам своим, что на эстраду вдруг откуда-то вскочила студентка (родственница Виргинского), с тем же
своим свертком под мышкой, так же одетая, такая же красная, такая же сытенькая, окруженная двумя-тремя женщинами, двумя-тремя мужчинами, в сопровождении смертельного врага
своего гимназиста.
— Он заплакал и поднес обе ее руки к
своим заплаканным
глазам.
Этот странный мальчик отличался необыкновенною молчаливостью; он мог просидеть десять вечеров сряду в шумной компании и при самых необыкновенных разговорах, сам не говоря ни слова, а напротив, с чрезвычайным вниманием следя
своими детскими
глазами за говорившими и слушая.
— Прежде чем раскрою рот, выкладывайте
свое, вы что-то подобрались, — заметил он, с злобною усмешкой обводя
глазами физиономии.
И он поскорее отводил
глаза, поскорей отходил, как бы пугаясь одной идеи видеть в ней что-нибудь другое, чем несчастное, измученное существо, которому надо помочь, — «какие уж тут надежды! О, как низок, как подл человек!» — и он шел опять в
свой угол, садился, закрывал лицо руками и опять мечтал, опять припоминал… и опять мерещились ему надежды.
Виргинский в продолжение дня употребил часа два, чтоб обежать всех нашихи возвестить им, что Шатов наверно не донесет, потому что к нему воротилась жена и родился ребенок, и, «зная сердце человеческое», предположить нельзя, что он может быть в эту минуту опасен. Но, к смущению
своему, почти никого не застал дома, кроме Эркеля и Лямшина. Эркель выслушал это молча и ясно смотря ему в
глаза; на прямой же вопрос: «Пойдет ли он в шесть часов или нет?» — отвечал с самою ясною улыбкой, что, «разумеется, пойдет».
Всё крепче и крепче, с судорожным порывом, сжимая сзади руками Виргинского, он визжал без умолку и без перерыва, выпучив на всех
глаза и чрезвычайно раскрыв
свой рот, а ногами мелко топотал по земле, точно выбивая по ней барабанную дробь.
— Да не оставлю же я вас, Степан Трофимович, никогда не оставлю-с! — схватила она его руки и сжала в
своих, поднося их к сердцу, со слезами на
глазах смотря на него. («Жалко уж очень мне их стало в ту минуту», — передавала она.) Губы его задергались как бы судорожно.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными
глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с
своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Под ним (как начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя
свой пестрый лапоть, // Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, //
Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные
глаза.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум
своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в
глаза своим любезным //
Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты
свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может быть, она // Совсем иным развлечена.
«Теперь сходитесь». // Хладнокровно, // Еще не целя, два врага // Походкой твердой, тихо, ровно // Четыре перешли шага, // Четыре смертные ступени. //
Свой пистолет тогда Евгений, // Не преставая наступать, // Стал первый тихо подымать. // Вот пять шагов еще ступили, // И Ленский, жмуря левый
глаз, // Стал также целить — но как раз // Онегин выстрелил… Пробили // Часы урочные: поэт // Роняет молча пистолет.
Зато зимы порой холодной // Езда приятна и легка. // Как стих без мысли в песне модной // Дорога зимняя гладка. // Автомедоны наши бойки, // Неутомимы наши тройки, // И версты, теша праздный взор, // В
глазах мелькают как забор. // К несчастью, Ларина тащилась, // Боясь прогонов дорогих, // Не на почтовых, на
своих, // И наша дева насладилась // Дорожной скукою вполне: // Семь суток ехали оне.