(Арина Прохоровна, ее сестра, тетка и даже студентка теперь давно уже на воле; говорят даже, что и Шигалев будто бы непременно будет выпущен в
самом скором времени, так как ни под одну категорию обвиняемых не подходит; впрочем, это всё еще только разговор.)
Неточные совпадения
Он со слезами вспоминал об этом девять лет спустя, — впрочем,
скорее по художественности своей натуры, чем из благодарности. «Клянусь же вам и пари держу, — говорил он мне
сам (но только мне и по секрету), — что никто-то изо всей этой публики знать не знал о мне ровнешенько ничего!» Признание замечательное: стало быть, был же в нем острый ум, если он тогда же, на эстраде, мог так ясно понять свое положение, несмотря на всё свое упоение; и, стало быть, не было в нем острого ума, если он даже девять лет спустя не мог вспомнить о том без ощущения обиды.
— Я
сама слышала, что он какой-то странный. Впрочем, не о том. Я слышала, что он знает три языка, и английский, и может литературною работой заниматься. В таком случае у меня для него много работы; мне нужен помощник, и чем
скорее, тем лучше. Возьмет он работу или нет? Мне его рекомендовали…
Видишь, если тебе это приятно, то я летел заявить тебе, что я вовсе не против, так как ты непременно желал моего мнения как можно
скорее; если же (сыпал он) тебя надо «спасать», как ты тут же пишешь и умоляешь, в том же
самом письме, то опять-таки я к твоим услугам.
— Знаю. Однако же не раньше, как если
сама пойдет. Принеси мне чаю, если можешь
скорее.
Минуя разговоры — потому что не тридцать же лет опять болтать, как болтали до сих пор тридцать лет, — я вас спрашиваю, что вам милее: медленный ли путь, состоящий в сочинении социальных романов и в канцелярском предрешении судеб человеческих на тысячи лет вперед на бумаге, тогда как деспотизм тем временем будет глотать жареные куски, которые вам
сами в рот летят и которые вы мимо рта пропускаете, или вы держитесь решения
скорого, в чем бы оно ни состояло, но которое наконец развяжет руки и даст человечеству на просторе
самому социально устроиться, и уже на деле, а не на бумаге?
— О да, пойдемте
скорей отсюда, не оставляйте меня! — и,
сама схватив его за руку, она повлекла его за собой. — Маврикий Николаевич, — испуганно понизила она вдруг голос, — я там всё храбрилась, а здесь смерти боюсь. Я умру, очень скоро умру, но я боюсь, боюсь умирать… — шептала она, крепко сжимая его руку.
Кроме того, он положительно уведомил меня, что Марфа Петровна, за неделю до смерти, успела оставить тебе, Дуня, по завещанию три тысячи рублей, и деньги эти ты можешь теперь получить в
самом скором времени.
Сокровеннейшее ощущение его в этот миг можно было бы выразить такими словами: «Ведь уж теперь себя не реабилитируешь, так давай-ка я им еще наплюю до бесстыдства: не стыжусь, дескать, вас, да и только!» Кучеру он велел подождать, а
сам скорыми шагами воротился в монастырь и прямо к игумену.
Неточные совпадения
Городничий. Тем лучше: молодого
скорее пронюхаешь. Беда, если старый черт, а молодой весь наверху. Вы, господа, приготовляйтесь по своей части, а я отправлюсь
сам или вот хоть с Петром Ивановичем, приватно, для прогулки, наведаться, не терпят ли проезжающие неприятностей. Эй, Свистунов!
Голос городничего. Эй, Авдотья! ступай в кладовую, вынь ковер
самый лучший — что по голубому полю, персидский.
Скорей!
Осип, слуга, таков, как обыкновенно бывают слуги несколько пожилых лет. Говорит сурьёзно, смотрит несколько вниз, резонер и любит себе
самому читать нравоучения для своего барина. Голос его всегда почти ровен, в разговоре с барином принимает суровое, отрывистое и несколько даже грубое выражение. Он умнее своего барина и потому
скорее догадывается, но не любит много говорить и молча плут. Костюм его — серый или синий поношенный сюртук.
Крестьяне наши трезвые, // Поглядывая, слушая, // Идут своим путем. // Средь
самой средь дороженьки // Какой-то парень тихонький // Большую яму выкопал. // «Что делаешь ты тут?» // — А хороню я матушку! — // «Дурак! какая матушка! // Гляди: поддевку новую // Ты в землю закопал! // Иди
скорей да хрюкалом // В канаву ляг, воды испей! // Авось, соскочит дурь!»
— Погоди. И за те твои бессовестные речи судил я тебя, Ионку, судом
скорым, и присудили тако: книгу твою, изодрав, растоптать (говоря это, Бородавкин изодрал и растоптал), с тобой же
самим, яко с растлителем добрых нравов, по предварительной отдаче на поругание, поступить, как мне, градоначальнику, заблагорассудится.