Неточные совпадения
Исследований
не оказалось; но зато оказалось возможным простоять всю остальную жизнь, более двадцати
лет, так сказать, «воплощенной укоризной» пред отчизной,
по выражению народного поэта...
Правда,
не могла она горевать очень много, ибо в последние четыре
года жила с мужем в совершенной разлуке,
по несходству характеров, и производила ему пенсион.
Одна странная мысль вдруг осенила Степана Трофимовича: «
Не рассчитывает ли неутешная вдова на него и
не ждет ли, в конце траурного
года, предложения с его стороны?» Мысль циническая; но ведь возвышенность организации даже иногда способствует наклонности к циническим мыслям, уже
по одной только многосторонности развития.
Но,
по некоторому гражданскому кокетству, он
не только
не молодился, но как бы и щеголял солидностию
лет своих, и в костюме своем, высокий, сухощавый, с волосами до плеч, походил как бы на патриарха или, еще вернее, на портрет поэта Кукольника, литографированный в тридцатых
годах при каком-то издании, особенно когда сидел
летом в саду, на лавке, под кустом расцветшей сирени, опершись обеими руками на трость, с раскрытою книгой подле и поэтически задумавшись над закатом солнца.
Он со слезами вспоминал об этом девять
лет спустя, — впрочем, скорее
по художественности своей натуры, чем из благодарности. «Клянусь же вам и пари держу, — говорил он мне сам (но только мне и
по секрету), — что никто-то изо всей этой публики знать
не знал о мне ровнешенько ничего!» Признание замечательное: стало быть, был же в нем острый ум, если он тогда же, на эстраде, мог так ясно понять свое положение, несмотря на всё свое упоение; и, стало быть,
не было в нем острого ума, если он даже девять
лет спустя
не мог вспомнить о том без ощущения обиды.
— Ты хоть и умна, но ты сбрендила. Это хоть и правда, что я непременно теперь тебя вздумала замуж выдать, но это
не по необходимости, а потому только, что мне так придумалось, и за одного только Степана Трофимовича.
Не будь Степана Трофимовича, я бы и
не подумала тебя сейчас выдавать, хоть тебе уж и двадцать
лет… Ну?
— А скажите, если позволите, почему вы
не так правильно по-русски говорите? Неужели за границей в пять
лет разучились?
Поспешу заметить здесь,
по возможности вкратце, что Варвара Петровна хотя и стала в последние
годы излишне, как говорили, расчетлива и даже скупенька, но иногда
не жалела денег собственно на благотворительность.
Это был молодой человек
лет двадцати семи или около, немного повыше среднего роста, с жидкими белокурыми, довольно длинными волосами и с клочковатыми, едва обозначавшимися усами и бородкой. Одетый чисто и даже
по моде, но
не щегольски; как будто с первого взгляда сутуловатый и мешковатый, но, однако ж, совсем
не сутуловатый и даже развязный. Как будто какой-то чудак, и, однако же, все у нас находили потом его манеры весьма приличными, а разговор всегда идущим к делу.
«Да хоть бы и сто хромоножек, — кто молод
не был!» Ставили на вид почтительность Николая Всеволодовича к матери, подыскивали ему разные добродетели, с благодушием говорили об его учености, приобретенной в четыре
года по немецким университетам.
У Юлии Михайловны,
по старому счету, было двести душ, и, кроме того, с ней являлась большая протекция. С другой стороны, фон Лембке был красив, а ей уже за сорок. Замечательно, что он мало-помалу влюбился в нее и в самом деле,
по мере того как всё более и более ощущал себя женихом. В день свадьбы утром послал ей стихи. Ей всё это очень нравилось, даже стихи: сорок
лет не шутка. Вскорости он получил известный чин и известный орден, а затем назначен был в нашу губернию.
Действительно, предприятие было эксцентрическое: все отправлялись за реку, в дом купца Севостьянова, у которого во флигеле, вот уж
лет с десять, проживал на покое, в довольстве и в холе, известный
не только у нас, но и
по окрестным губерниям и даже в столицах Семен Яковлевич, наш блаженный и пророчествующий.
Прежний мягкий губернатор наш оставил управление
не совсем в порядке; в настоящую минуту надвигалась холера; в иных местах объявился сильный скотский падеж; всё
лето свирепствовали
по городам и селам пожары, а в народе всё сильнее и сильнее укоренялся глупый ропот о поджогах.
—
По части русской беллетристики? Позвольте, я что-то читал… «
По пути»… или «В путь»… или «На перепутье», что ли,
не помню. Давно читал,
лет пять. Некогда.
То были, — так как теперь это
не тайна, — во-первых, Липутин, затем сам Виргинский, длинноухий Шигалев — брат госпожи Виргинской, Лям-шин и, наконец, некто Толкаченко — странная личность, человек уже
лет сорока и славившийся огромным изучением народа, преимущественно мошенников и разбойников, ходивший нарочно
по кабакам (впрочем,
не для одного изучения народного) и щеголявший между нами дурным платьем, смазными сапогами, прищуренно-хитрым видом и народными фразами с завитком.
— Видите-с. А так как при самых благоприятных обстоятельствах раньше пятидесяти
лет, ну тридцати, такую резню
не докончишь, потому что ведь
не бараны же те-то, пожалуй, и
не дадут себя резать, — то
не лучше ли, собравши свой скарб, переселиться куда-нибудь за тихие моря на тихие острова и закрыть там свои глаза безмятежно? Поверьте-с, — постучал он значительно пальцем
по столу, — вы только эмиграцию такою пропагандой вызовете, а более ничего-с!
Она
не убила его, задев лишь на
лету концом
по шее, но поприще Андрея Антоновича кончилось,
по крайней мере у нас; удар сбил его с ног, и он упал без памяти.
— Со вчерашнего вечера я обдумал дело, — начал он уверенно и методически, по-всегдашнему (и мне кажется, если бы под ним провалилась земля, то он и тут
не усилил бы интонации и
не изменил бы ни одной йоты в методичности своего изложения), — обдумав дело, я решил, что замышляемое убийство есть
не только потеря драгоценного времени, которое могло бы быть употреблено более существенным и ближайшим образом, но сверх того представляет собою то пагубное уклонение от нормальной дороги, которое всегда наиболее вредило делу и на десятки
лет отклоняло успехи его, подчиняясь влиянию людей легкомысленных и
по преимуществу политических, вместо чистых социалистов.
У него мелькнуло в ту минуту, что он
не читал Евангелия
по крайней мере
лет тридцать и только разве
лет семь назад припомнил из него капельку лишь
по Ренановой книге «Vie de Jésus».
Выйдя в сени, он сообщил всем, кто хотел слушать, что Степан Трофимович
не то чтоб учитель, а «сами большие ученые и большими науками занимаются, а сами здешние помещики были и живут уже двадцать два
года у полной генеральши Ставрогиной, заместо самого главного человека в доме, а почет имеют от всех
по городу чрезвычайный.
Но она стала на своем и досказала:
по ее словам, она уже была здесь
летом с одною «очень благородною госпожой-с» из города и тоже заночевали, пока пароход
не приходил, целых даже два дня-с, и что такого горя натерпелись, что вспомнить страшно.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама
не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. //
По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый
год // Мужьев военных и поход.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время
года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право,
не солгал. // В
году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать
не любит, думает, как бы в кабак… того и гляди, пойдешь на старости
лет по миру!
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом
году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак
не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего.
По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе
не иметь.
Не так ли?