Неточные совпадения
Я только теперь, на
днях, узнал, к величайшему моему удивлению, но зато уже
в совершенной достоверности, что Степан Трофимович проживал между нами,
в нашей губернии, не только не
в ссылке, как принято было у нас думать, но даже и под присмотром никогда не находился.
Он бросился
в объятия этой дружбы, и
дело закрепилось с лишком на двадцать лет.
К тому же всегда возможно было,
в тиши кабинета и уже не отвлекаясь огромностью университетских занятий, посвятить себя
делу науки и обогатить отечественную словесность глубочайшими исследованиями.
Правда, он писать любил без памяти, писал к ней, даже живя
в одном с нею доме, а
в истерических случаях и по два письма
в день.
Я знаю наверное, что она всегда внимательнейшим образом эти письма прочитывала, даже
в случае и двух писем
в день, и, прочитав, складывала
в особый ящичек, помеченные и рассортированные; кроме того, слагала их
в сердце своем.
Затем, выдержав своего друга весь
день без ответа, встречалась с ним как ни
в чем не бывало, будто ровно ничего вчера особенного не случилось.
Но она ничего не забывала, а он забывал иногда слишком уж скоро и, ободренный ее же спокойствием, нередко
в тот же
день смеялся и школьничал за шампанским, если приходили приятели.
На другой
день она встретилась со своим другом как ни
в чем не бывало; о случившемся никогда не поминала.
В первые годы, или, точнее,
в первую половину пребывания у Варвары Петровны, Степан Трофимович всё еще помышлял о каком-то сочинении и каждый
день серьезно собирался его писать.
Решено было ехать
в Петербург без малейшего отлагательства, разузнать всё на
деле, вникнуть лично и, если возможно, войти
в новую деятельность всецело и нераздельно.
На другой
день случай был обличен
в печати, и начала собираться коллективная подписка против «безобразного поступка» Варвары Петровны, не захотевшей тотчас же прогнать генерала.
Только
в Москве опомнился — как будто и
в самом
деле что-нибудь другое
в ней мог найти?
Уверяли, что Виргинский, при объявлении ему женой отставки, сказал ей: «Друг мой, до сих пор я только любил тебя, теперь уважаю», но вряд ли
в самом
деле произнесено было такое древнеримское изречение; напротив, говорят, навзрыд плакал.
Папе давным-давно предсказали мы роль простого митрополита
в объединенной Италии и были совершенно убеждены, что весь этот тысячелетний вопрос,
в наш век гуманности, промышленности и железных дорог, одно только плевое
дело.
Великий
день девятнадцатого февраля мы встретили восторженно и задолго еще начали осушать
в честь его тосты.
— А жаль, если господам помещикам бывшие их крепостные и
в самом
деле нанесут на радостях некоторую неприятность.
Замечу, что у нас многие полагали, что
в день манифеста будет нечто необычайное,
в том роде, как предсказывал Липутин, и всё ведь так называемые знатоки народа и государства.
Он кричал
в клубе, что войска надо больше, чтобы призвали из другого уезда по телеграфу; бегал к губернатору и уверял его, что он тут ни при чем; просил, чтобы не замешали его как-нибудь, по старой памяти,
в дело, и предлагал немедленно написать о его заявлении
в Петербург, кому следует.
— Друзья мои, — учил он нас, — наша национальность, если и
в самом
деле «зародилась», как они там теперь уверяют
в газетах, — то сидит еще
в школе,
в немецкой какой-нибудь петершуле, за немецкою книжкой и твердит свой вечный немецкий урок, а немец-учитель ставит ее на колени, когда понадобится.
Неужто не понимают, что для приобретения мнения первее всего надобен труд, собственный труд, собственный почин
в деле, собственная практика!
Не мог же
в самом
деле Белинский искать спасения
в постном масле или
в редьке с горохом!..»
Что-то даже слишком уж откровенно грязное было
в этом
деле.
Дело кончилось разжалованием
в солдаты, с лишением прав и ссылкой на службу
в один из пехотных армейских полков, да и то еще по особенной милости.
Доискались, что он живет
в какой-то странной компании, связался с каким-то отребьем петербургского населения, с какими-то бессапожными чиновниками, отставными военными, благородно просящими милостыню, пьяницами, посещает их грязные семейства,
дни и ночи проводит
в темных трущобах и бог знает
в каких закоулках, опустился, оборвался и что, стало быть, это ему нравится.
Кстати замечу
в скобках, что милый, мягкий наш Иван Осипович, бывший наш губернатор, был несколько похож на бабу, но хорошей фамилии и со связями, — чем и объясняется то, что он просидел у нас столько лет, постоянно отмахиваясь руками от всякого
дела.
Она призналась потом Степану Трофимовичу, что всё это она давно предугадывала, все эти полгода каждый
день, и даже именно
в «этом самом роде» — признание замечательное со стороны родной матери.
А
в тот же
день, вечером, как нарочно, подоспел и другой скандал, хотя и гораздо послабее и пообыкновеннее первого, но тем не менее, благодаря всеобщему настроению, весьма усиливший городские вопли.
Он явился к Николаю Всеволодовичу тотчас после объяснения того с мамашей и убедительно просил его сделать честь пожаловать к нему
в тот же
день на вечеринку по поводу
дня рождения его жены.
Все три наши доктора дали мнение, что и за три
дня пред сим больной мог уже быть как
в бреду и хотя и владел, по-видимому, сознанием и хитростию, но уже не здравым рассудком и волей, что, впрочем, подтверждалось и фактами.
— Ну, тут вы немного ошибаетесь; я
в самом
деле… был нездоров… — пробормотал Николай Всеволодович нахмурившись. — Ба! — вскричал он, — да неужели вы и
в самом
деле думаете, что я способен бросаться на людей
в полном рассудке? Да для чего же бы это?
— Так я и знала! Я
в Швейцарии еще это предчувствовала! — раздражительно вскричала она. — Теперь вы будете не по шести, а по десяти верст ходить! Вы ужасно опустились, ужасно, уж-жасно! Вы не то что постарели, вы одряхлели… вы поразили меня, когда я вас увидела давеча, несмотря на ваш красный галстук… quelle idée rouge! [что за дикая выдумка! (фр.)] Продолжайте о фон Лембке, если
в самом
деле есть что сказать, и кончите когда-нибудь, прошу вас; я устала.
— Ба, да ведь и
в самом
деле он Лизавете Николаевне совсем не родня… Виды, что ли, имеет?
Вы понимаете, всё
дело зависит от Лизы, но я ее
в превосходных отношениях к Nicolas оставила, и он сам обещался мне непременно приехать к нам
в ноябре.
Да, действительно, до сих пор, до самого этого
дня, он
в одном только оставался постоянно уверенным, несмотря на все «новые взгляды» и на все «перемены идей» Варвары Петровны, именно
в том, что он всё еще обворожителен для ее женского сердца, то есть не только как изгнанник или как славный ученый, но и как красивый мужчина.
А тут Николай Всеволодович вдруг от графини письмо получил и тотчас же от нас и уехал,
в один
день собрался.
Варвара Петровна
в тот же
день написала к Nicolas и умоляла его хоть одним месяцем приехать раньше положенного им срока.
Утром, когда Дарья Павловна за чайным столиком разливала чай, Варвара Петровна долго и пристально
в нее всматривалась и, может быть
в двадцатый раз со вчерашнего
дня, с уверенностию произнесла про себя...
Он станет на тебя жаловаться, он клеветать на тебя начнет, шептаться будет о тебе с первым встречным, будет ныть, вечно ныть; письма тебе будет писать из одной комнаты
в другую,
в день по два письма, но без тебя все-таки не проживет, а
в этом и главное.
— Вы одни, я рада: терпеть не могу ваших друзей! Как вы всегда накурите; господи, что за воздух! Вы и чай не допили, а на дворе двенадцатый час! Ваше блаженство — беспорядок! Ваше наслаждение — сор! Что это за разорванные бумажки на полу? Настасья, Настасья! Что делает ваша Настасья? Отвори, матушка, окна, форточки, двери, всё настежь. А мы
в залу пойдемте; я к вам за
делом. Да подмети ты хоть раз
в жизни, матушка!
— А ты мети, пятнадцать раз
в день мети! Дрянная у вас зала (когда вышли
в залу). Затворите крепче двери, она станет подслушивать. Непременно надо обои переменить. Я ведь вам присылала обойщика с образчиками, что же вы не выбрали? Садитесь и слушайте. Садитесь же, наконец, прошу вас. Куда же вы? Куда же вы? Куда же вы!
Ясное
дело, что при благородстве и бескорыстии Степана Трофимовича ему стало совестно пред се cher enfant [этим дорогим ребенком (фр.).] (которого он
в последний раз видел целых девять лет тому назад,
в Петербурге, студентом).
Сначала, кончив курс
в университете, лет шесть тому назад, он слонялся
в Петербурге без
дела.
Вдруг получилось у нас известие, что он участвовал
в составлении какой-то подметной прокламации и притянут к
делу.
— Во-первых, благородная решимость, а во-вторых, вы вняли голосу рассудка, которому вы так редко внимаете
в ваших частных
делах.
Этим словечком своим он остался доволен, и мы роспили
в тот вечер бутылочку. Но это было только мгновение; на другой
день он был ужаснее и угрюмее, чем когда-либо.
Вообще говоря, если осмелюсь выразить и мое мнение
в таком щекотливом
деле, все эти наши господа таланты средней руки, принимаемые, по обыкновению, при жизни их чуть не за гениев, — не только исчезают чуть не бесследно и как-то вдруг из памяти людей, когда умирают, но случается, что даже и при жизни их, чуть лишь подрастет новое поколение, сменяющее то, при котором они действовали, — забываются и пренебрегаются всеми непостижимо скоро.
Когда пошли у нас недавние слухи, что приедет Кармазинов, я, разумеется, ужасно пожелал его увидать и, если возможно, с ним познакомиться. Я знал, что мог бы это сделать чрез Степана Трофимовича; они когда-то были друзьями. И вот вдруг я встречаюсь с ним на перекрестке. Я тотчас узнал его; мне уже его показали
дня три тому назад, когда он проезжал
в коляске с губернаторшей.
Я не хочу краснеть, я не хочу лгать, я не хочу тайн, я не допущу тайн
в этом
деле!
— О поручении вы прибавили, — резко заметил гость, — поручения совсем не бывало, а Верховенского я, вправде, знаю. Оставил
в X—ской губернии, десять
дней пред нами.
— Ах, как жаль! — воскликнул Липутин с ясною улыбкой. — А то бы я вас, Степан Трофимович, еще одним анекдотцем насмешил-с. Даже и шел с тем намерением, чтобы сообщить, хотя вы, впрочем, наверно уж и сами слышали. Ну, да уж
в другой раз, Алексей Нилыч так торопятся… До свиданья-с. С Варварой Петровной анекдотик-то вышел, насмешила она меня третьего
дня, нарочно за мной посылала, просто умора. До свиданья-с.
Неточные совпадения
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом
деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась
дней // (Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и
дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий
день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли,
дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, //
В иные книги не глядел.
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? // Что
день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и
день забот, // Благословен и тьмы приход!