Неточные совпадения
Наконец, сцена опять переменяется, и является дикое место, а между утесами бродит один цивилизованный молодой человек, который срывает и сосет какие-то травы, и на вопрос феи: зачем он сосет эти травы? — ответствует, что он, чувствуя
в себе избыток жизни, ищет забвения и находит его
в соке этих трав; но что главное желание его — поскорее потерять
ум (желание, может быть, и излишнее).
Он со слезами вспоминал об этом девять лет спустя, — впрочем, скорее по художественности своей натуры, чем из благодарности. «Клянусь же вам и пари держу, — говорил он мне сам (но только мне и по секрету), — что никто-то изо всей этой публики знать не знал о мне ровнешенько ничего!» Признание замечательное: стало быть, был же
в нем острый
ум, если он тогда же, на эстраде, мог так ясно понять свое положение, несмотря на всё свое упоение; и, стало быть, не было
в нем острого
ума, если он даже девять лет спустя не мог вспомнить о том без ощущения обиды.
Они резко разделились на две стороны —
в одной обожали его, а
в другой ненавидели до кровомщения; но без
ума были и те и другие.
Можно было подумать, что это чистое школьничество, разумеется непростительнейшее; и, однако же, рассказывали потом, что он
в самое мгновение операции был почти задумчив, «точно как бы с
ума сошел»; но это уже долго спустя припомнили и сообразили.
— Дура ты! — накинулась она на нее, как ястреб, — дура неблагодарная! Что у тебя на
уме? Неужто ты думаешь, что я скомпрометирую тебя хоть чем-нибудь, хоть на столько вот! Да он сам на коленках будет ползать просить, он должен от счастья умереть, вот как это будет устроено! Ты ведь знаешь же, что я тебя
в обиду не дам! Или ты думаешь, что он тебя за эти восемь тысяч возьмет, а я бегу теперь тебя продавать? Дура, дура, все вы дуры неблагодарные! Подай зонтик!
— Да как же-с? — начал он сам, осторожно смотря на Степана Трофимовича с своего стула. — Вдруг призвали меня и спрашивают «конфиденциально», как я думаю
в собственном мнении: помешан ли Николай Всеволодович или
в своем
уме? Как же не удивительно?
— Вы с
ума сошли! — пробормотал Степан Трофимович и вдруг точно вышел из себя: — Липутин, вы слишком хорошо знаете, что только затем и пришли, чтобы сообщить какую-нибудь мерзость
в этом роде и… еще что-нибудь хуже!
Вчера вечером, под влиянием разговора у Варвары Петровны (сами можете представить, какое впечатление на меня произвело), обратился я к Алексею Нилычу с отдаленным вопросом: вы, говорю, и за границей и
в Петербурге еще прежде знали Николая Всеволодовича; как вы, говорю, его находите относительно
ума и способностей?
Я первый кричу, что тончайшего и изящнейшего
ума человек, и Варвару Петровну вчера
в этом смысле совсем успокоил.
— И такая грязная, такая… низкая мысль могла появиться у вас, у Степана Верховенского,
в вашем светлом
уме,
в вашем добром сердце и… еще до Липутина!
У нас сильно упрекали ее
в честолюбии; но известная стремительность характера Варвары Петровны и
в то же время настойчивость чуть не восторжествовали над препятствиями; общество почти уже устроилось, а первоначальная мысль всё шире и шире развивалась
в восхищенном
уме основательницы: она уже мечтала об основании такого же комитета
в Москве, о постепенном распространении его действий по всем губерниям.
В нем какой-то негодяй уверяет меня, что Николай Всеволодович сошел с
ума и что мне надо бояться какой-то хромой женщины, которая «будет играть
в судьбе моей чрезвычайную роль», я запомнила выражение.
— Говорят, французский
ум… — залепетал он вдруг точно
в жару, — это ложь, это всегда так и было.
— Н-нет… Я не очень боюсь… Но ваше дело совсем другое. Я вас предупредил, чтобы вы все-таки имели
в виду. По-моему, тут уж нечего обижаться, что опасность грозит от дураков; дело не
в их
уме: и не на таких, как мы с вами, у них подымалась рука. А впрочем, четверть двенадцатого, — посмотрел он на часы и встал со стула, — мне хотелось бы сделать вам один совсем посторонний вопрос.
— Я не к себе просил у вас уважения, начиная разговор; с вашим
умом вы бы могли понять это, —
в негодовании пробормотал Шатов.
Встреча
в Петербурге с воротившимся из-за границы Николаем Всеволодовичем чуть не свела его с
ума.
Идея за идеей замелькали теперь
в ее честолюбивом и несколько раздраженном
уме.
В моде был некоторый беспорядок
умов.
Но Варвара Петровна тотчас же смекнула
в своем быстром
уме, что после праздника никто не помешает ей дать свой особый праздник, уже
в Скворешниках, и снова созвать весь город.
Сомнения не было, что сошел с
ума, по крайней мере обнаружилось, что
в последнее время он замечен был
в самых невозможных странностях.
— Ну, да я вам не обязан отчетами
в прежней жизни, — махнул он рукой, — всё это ничтожно, всё это три с половиной человека, а с заграничными и десяти не наберется, а главное — я понадеялся на вашу гуманность, на
ум.
— Разумеется, я вам рук не связываю, да и не смею. Не можете же вы не следить; только не пугайте гнезда раньше времени, вот
в чем я надеюсь на ваш
ум и на опытность. А довольно у вас, должно быть, своих-то гончих припасено и всяких там ищеек, хе-хе! — весело и легкомысленно (как молодой человек) брякнул Петр Степанович.
Петр Степанович давно уже примечал, что этот тщеславный, избалованный и оскорбительно-недоступный для неизбранных господин, этот «почти государственный
ум» просто-запросто
в нем заискивает, и даже с жадностию.
«Успеешь, крыса, выселиться из корабля! — думал Петр Степанович, выходя на улицу. — Ну, коли уж этот “почти государственный
ум” так уверенно осведомляется о дне и часе и так почтительно благодарит за полученное сведение, то уж нам-то
в себе нельзя после того сомневаться. (Он усмехнулся.) Гм. А он
в самом деле у них не глуп и… всего только переселяющаяся крыса; такая не донесет!»
Извольте, я поставлю точки, если вам так нужно мое унижение: права я не имею, полномочие невозможно; Лизавета Николаевна ни о чем не знает, а жених ее потерял последний
ум и достоин сумасшедшего дома, и
в довершение сам приходит вам об этом рапортовать.
Ну, положим, умные люди не веруют, так ведь это от
ума, а ты-то, говорю, пузырь, ты что
в боге понимаешь?
Он у нас действительно летал и любил летать
в своих дрожках с желтым задком, и по мере того как «до разврата доведенные пристяжные» сходили всё больше и больше с
ума, приводя
в восторг всех купцов из Гостиного ряда, он подымался на дрожках, становился во весь рост, придерживаясь за нарочно приделанный сбоку ремень, и, простирая правую руку
в пространство, как на монументах, обозревал таким образом город.
Догадавшись, что сглупил свыше меры, — рассвирепел до ярости и закричал, что «не позволит отвергать бога»; что он разгонит ее «беспардонный салон без веры»; что градоначальник даже обязан верить
в бога, «а стало быть, и жена его»; что молодых людей он не потерпит; что «вам, вам, сударыня, следовало бы из собственного достоинства позаботиться о муже и стоять за его
ум, даже если б он был и с плохими способностями (а я вовсе не с плохими способностями!), а между тем вы-то и есть причина, что все меня здесь презирают, вы-то их всех и настроили!..» Он кричал, что женский вопрос уничтожит, что душок этот выкурит, что нелепый праздник по подписке для гувернанток (черт их дери!) он завтра же запретит и разгонит; что первую встретившуюся гувернантку он завтра же утром выгонит из губернии «с казаком-с!».
Знаете ли, что мне известны имена четырех негодяев и что я схожу с
ума, схожу окончательно, окончательно!!!..» Но тут Юлия Михайловна вдруг прервала молчание и строго объявила, что она давно сама знает о преступных замыслах и что всё это глупость, что он слишком серьезно принял, и что касается до шалунов, то она не только тех четверых знает, но и всех (она солгала); но что от этого совсем не намерена сходить с
ума, а, напротив, еще более верует
в свой
ум и надеется всё привести к гармоническому окончанию: ободрить молодежь, образумить ее, вдруг и неожиданно доказать им, что их замыслы известны, и затем указать им на новые цели для разумной и более светлой деятельности.
Затем
в толпе молодых дам и полураспущенных молодых людей, составлявших обычную свиту Юлии Михайловны и между которыми эта распущенность принималась за веселость, а грошовый цинизм за
ум, я заметил два-три новых лица: какого-то заезжего, очень юлившего поляка, какого-то немца-доктора, здорового старика, громко и с наслаждением смеявшегося поминутно собственным своим вицам, и, наконец, какого-то очень молодого князька из Петербурга, автоматической фигуры, с осанкой государственного человека и
в ужасно длинных воротничках.
И наконец, что за позорная страсть у наших великих
умов к каламбурам
в высшем смысле!
— Всё так, — нетвердо заметил Липутин, — но так как опять… новое приключение
в том же роде… то слишком уж поразит
умы.
Кириллов промолчал. Липутин поместился между тем
в сторонке, под портретом архиерея. Давешняя отчаянная мысль всё более и более овладевала его
умом. Кириллов почти не замечал его. Липутин знал теорию Кириллова еще прежде и смеялся над ним всегда; но теперь молчал и мрачно глядел вокруг себя.
Я уже упоминал, что
в то утро я его мельком встретил, он показался мне как бы не
в своем
уме.
Целый фейерверк идей блеснул
в изворотливом
уме Лямшина. Всё вдруг приняло другой оборот, но всё еще страх не давал рассудить.
— Видала я глупых отцов
в таких случаях, тоже с
ума сходят. Но ведь те по крайней мере…
В городе нет парка, ну и дойдут своим
умом, что
в Скворешниках.
Разные образы лихорадочной вереницей неслись пред ним, быстро сменяясь
в его
уме. «Lise, Lise, — думал он, — а с нею се Maurice [этот Маврикий (фр.).]…
Мужик остановил, и Степана Трофимовича общими усилиями втащили и усадили
в телегу, рядом с бабой, на мешок. Вихрь мыслей не покидал его. Порой он сам ощущал про себя, что как-то ужасно рассеян и думает совсем не о том, о чем надо, и дивился тому. Это сознание
в болезненной слабости
ума мгновениями становилось ему очень тяжело и даже обидно.
Нашли пешком на дороге, говорит, что учитель, одет как бы иностранец, а
умом словно малый ребенок, отвечает несуразно, точно бы убежал от кого, и деньги имеет!» Начиналась было мысль возвестить по начальству — «так как при всем том
в городе не совсем спокойно».
«Тут же на горе паслось большое стадо свиней, и бесы просили Его, чтобы позволил им войти
в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли
в свиней; и бросилось стадо с крутизны
в озеро и потонуло. Пастухи, увидя происшедшее, побежали и рассказали
в городе и
в селениях. И вышли видеть происшедшее и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и
в здравом
уме, и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся».