Неточные совпадения
Здесь,
в Берлине, всё напомнило мне мое старое, прошлое, первые
восторги и первые муки.
О господине Ставрогине вся главная речь впереди; но теперь отмечу, ради курьеза, что из всех впечатлений его, за всё время, проведенное им
в нашем городе, всего резче отпечаталась
в его памяти невзрачная и чуть не подленькая фигурка губернского чиновничишка, ревнивца и семейного грубого деспота, скряги и процентщика, запиравшего остатки от обеда и огарки на ключ, и
в то же время яростного сектатора бог знает какой будущей «социальной гармонии», упивавшегося по ночам
восторгами пред фантастическими картинами будущей фаланстеры,
в ближайшее осуществление которой
в России и
в нашей губернии он верил как
в свое собственное существование.
Он был
в полном
восторге, тем более что все время разлуки с своим другом провел
в крайнем унынии.
«Дай-ка, дескать, я покажу над тобою мою власть…» И это
в них до административного
восторга доходит…
Этот дьячок был
в припадке административного
восторга, et il a montré son pouvoir… [и он показал свою власть (фр.).]
С жалкою и потерянною улыбкой, — улыбкой стыда и совершенного отчаяния, и
в то же время какого-то странного
восторга, прошептал он мне, на миг приостанавливаясь...
— И я вас, душа моя,
в первый только раз теперь увидала, хотя давно уже с любопытством желала познакомиться, потому что
в каждом жесте вашем вижу воспитание, — с увлечением прокричала Марья Тимофеевна. — А что мой лакей бранится, так ведь возможно ли, чтобы вы у него деньги взяли, такая воспитанная и милая? Потому что вы милая, милая, милая, это я вам от себя говорю! — с
восторгом заключила она, махая пред собою своею ручкой.
Мне, например, запомнилось, что Марья Тимофеевна, вся замирая от испуга, поднялась к нему навстречу и сложила, как бы умоляя его, пред собою руки; а вместе с тем вспоминается и
восторг в ее взгляде, какой-то безумный
восторг, почти исказивший ее черты, —
восторг, который трудно людьми выносится.
Может, было и то и другое, и испуг и
восторг; но помню, что я быстро к ней придвинулся (я стоял почти подле), мне показалось, что она сейчас упадет
в обморок.
— Да, и я вам писал о том из Америки; я вам обо всем писал. Да, я не мог тотчас же оторваться с кровью от того, к чему прирос с детства, на что пошли все
восторги моих надежд и все слезы моей ненависти… Трудно менять богов. Я не поверил вам тогда, потому что не хотел верить, и уцепился
в последний раз за этот помойный клоак… Но семя осталось и возросло. Серьезно, скажите серьезно, не дочитали письма моего из Америки? Может быть, не читали вовсе?
— Высокие слова! Вы разрешаете загадку жизни! — вскричал капитан, наполовину плутуя, а наполовину действительно
в неподдельном
восторге, потому что был большой любитель словечек. — Из всех ваших слов, Николай Всеволодович, я запомнил одно по преимуществу, вы еще
в Петербурге его высказали: «Нужно быть действительно великим человеком, чтобы суметь устоять даже против здравого смысла». Вот-с!
Одним словом, кладет перо на всю жизнь, и это грациозное «Merci» обращено к публике
в благодарность за тот постоянный
восторг, которым она сопровождала столько лет его постоянное служение честной русской мысли.
— Да вы его избалуете! — прокричал Петр Степанович, быстро вбегая
в комнату. — Я только лишь взял его
в руки, и вдруг
в одно утро — обыск, арест, полицейский хватает его за шиворот, а вот теперь его убаюкивают дамы
в салоне градоправителя! Да у него каждая косточка ноет теперь от
восторга; ему и во сне не снился такой бенефис. То-то начнет теперь на социалистов доносить!
Он поднял кулак, восторженно и грозно махая им над головой, и вдруг яростно опустил его вниз, как бы разбивая
в прах противника. Неистовый вопль раздался со всех сторон, грянул оглушительный аплодисман. Аплодировала уже чуть не половина залы; увлекались невиннейше: бесчестилась Россия всенародно, публично, и разве можно было не реветь от
восторга?
Восторг перешел все пределы: вопили, хлопали
в ладоши, даже иные из дам кричали: «Довольно!
Ну, бьюсь же об заклад, — вскричал он, почти захлебываясь от
восторга, — что вы всю ночь просидели
в зале рядышком на стульях и о каком-нибудь высочайшем благородстве проспорили всё драгоценное время…
О, блажен тот, кому бог посылает всегда женщину, и… и я думаю даже, что я
в некотором
восторге.
«О, что это была за страсть, что это была за страсть! — восклицал он, всхлипывая
в самом искреннем
восторге.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его
восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна
в тишине лесов // Одна с опасной книгой бродит, // Она
в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой
восторг, чужую грусть, //
В забвенье шепчет наизусть // Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни был он, // Уж верно был не Грандисон.
Она поэту подарила // Младых
восторгов первый сон, // И мысль об ней одушевила // Его цевницы первый стон. // Простите, игры золотые! // Он рощи полюбил густые, // Уединенье, тишину, // И ночь, и звезды, и луну, // Луну, небесную лампаду, // Которой посвящали мы // Прогулки средь вечерней тьмы, // И слезы, тайных мук отраду… // Но нынче видим только
в ней // Замену тусклых фонарей.
Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слез и единодушного
восторга взволнованных им душ; к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка с закружившеюся головою и геройским увлечением; ему не позабыться
в сладком обаянье им же исторгнутых звуков; ему не избежать, наконец, от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведет ему презренный угол
в ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же изображенных героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта.
Так, томимый голодом
в изнеможении засыпает и видит перед собою роскошные кушанья и шипучие вина; он пожирает с
восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче; но только проснулся — мечта исчезает… остается удвоенный голод и отчаяние!