Неточные совпадения
Когда я,
в тот же вечер, передал Степану Трофимовичу о встрече утром с Липутиным и о нашем разговоре, —
тот, к удивлению моему, чрезвычайно взволновался и задал мне дикий
вопрос: «Знает Липутин или нет?» Я стал ему доказывать, что возможности не было узнать так скоро, да и не от кого; но Степан Трофимович стоял на своем.
— Да о самом главном, о типографии! Поверьте же, что я не
в шутку, а серьезно хочу дело делать, — уверяла Лиза всё
в возрастающей тревоге. — Если решим издавать,
то где же печатать? Ведь это самый важный
вопрос, потому что
в Москву мы для этого не поедем, а
в здешней типографии невозможно для такого издания. Я давно решилась завести свою типографию, на ваше хоть имя, и мама, я знаю, позволит, если только на ваше имя…
Тут у меня еще не докончено, но всё равно, словами! — трещал капитан. — Никифор берет стакан и, несмотря на крик, выплескивает
в лохань всю комедию, и мух и таракана, что давно надо было сделать. Но заметьте, заметьте, сударыня, таракан не ропщет! Вот ответ на ваш
вопрос: «Почему?» — вскричал он торжествуя: — «Та-ра-кан не ропщет!» Что же касается до Никифора,
то он изображает природу, — прибавил он скороговоркой и самодовольно заходил по комнате.
Но чтоб объяснить
тот ужасный
вопрос, который вдруг последовал за этим жестом и восклицанием, —
вопрос, возможности которого я даже и
в самой Варваре Петровне не мог бы предположить, — я попрошу читателя вспомнить, что такое был характер Варвары Петровны во всю ее жизнь и необыкновенную стремительность его
в иные чрезвычайные минуты.
Напомню еще вскользь и о полученном ею анонимном письме, о котором она давеча так раздражительно проговорилась Прасковье Ивановне, причем, кажется, умолчала о дальнейшем содержании письма; а
в нем-то, может быть, и заключалась разгадка возможности
того ужасного
вопроса, с которым она вдруг обратилась к сыну.
— Я переменил об вас мысли
в ту минуту, как вы после Шатова взяли руки назад, и довольно, довольно, пожалуйста, без
вопросов, больше ничего теперь не скажу.
Он было вскочил, махая руками, точно отмахиваясь от
вопросов; но так как
вопросов не было, а уходить было незачем,
то он и опустился опять
в кресла, несколько успокоившись.
— Это не от меня, как знаете; когда скажут, — пробормотал он, как бы несколько тяготясь
вопросом, но
в то же время с видимою готовностию отвечать на все другие
вопросы. На Ставрогина он смотрел, не отрываясь, своими черными глазами без блеску, с каким-то спокойным, но добрым и приветливым чувством.
— Вы… вы знаете… Ах, бросим лучше обо мне совсем, совсем! — оборвал вдруг Шатов. — Если можете что-нибудь объяснить о себе,
то объясните… На мой
вопрос! — повторял он
в жару.
— Делайте, делайте ваш
вопрос, ради бога, —
в невыразимом волнении повторял Шатов, — но с
тем, что и я вам сделаю
вопрос. Я умоляю, что вы позволите… я не могу… делайте ваш
вопрос!
Фантазия, Николай Всеволодович, бред, но бред поэта: однажды был поражен, проходя, при встрече с наездницей и задал материальный
вопрос: «Что бы тогда было?» —
то есть
в случае.
На шутливый
вопрос одного отставного, но важного генерала, о котором речь ниже, Лизавета Николаевна сама прямо
в тот вечер ответила, что она невеста.
То как-нибудь удивительно высморкается, когда преподаватель на лекции обратится к нему с
вопросом, — чем рассмешит и товарищей и преподавателя;
то в дортуаре изобразит из себя какую-нибудь циническую живую картину, при всеобщих рукоплесканиях;
то сыграет, единственно на своем носу (и довольно искусно), увертюру из «Фра-Диаволо».
— Извините меня за предложенные вам
вопросы, — начал вновь Ставрогин, — некоторые из них я не имел никакого права вам предлагать, но на один из них я имею, кажется, полное право: скажите мне, какие данные заставили вас заключить о моих чувствах к Лизавете Николаевне? Я разумею о
той степени этих чувств, уверенность
в которой позволила вам прийти ко мне и… рискнуть таким предложением.
— Да ведь кто держит
в уме такие
вопросы,
тот их не выговаривает.
— Ставрогин, — начала хозяйка, — до вас тут кричали сейчас о правах семейства, — вот этот офицер (она кивнула на родственника своего, майора). И, уж конечно, не я стану вас беспокоить таким старым вздором, давно порешенным. Но откуда, однако, могли взяться права и обязанности семейства
в смысле
того предрассудка,
в котором теперь представляются? Вот
вопрос. Ваше мнение?
— Посвятив мою энергию на изучение
вопроса о социальном устройстве будущего общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению, что все созидатели социальных систем, с древнейших времен до нашего 187… года, были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не понимавшие
в естественной науке и
в том странном животном, которое называется человеком.
— Я это и подразумевал, задавая
вопрос, но он ушел и ничего не ответил. Voyez-vous: насчет белья, платья, теплого платья особенно, это уж как они сами хотят, велят взять — так, а
то так и
в солдатской шинели отправят.
Но, признаюсь, для меня все-таки остается нерешенный
вопрос: каким образом пустую,
то есть обыкновенную, толпу просителей — правда,
в семьдесят человек — так-таки с первого приема, с первого шагу обратили
в бунт, угрожавший потрясением основ?
Догадавшись, что сглупил свыше меры, — рассвирепел до ярости и закричал, что «не позволит отвергать бога»; что он разгонит ее «беспардонный салон без веры»; что градоначальник даже обязан верить
в бога, «а стало быть, и жена его»; что молодых людей он не потерпит; что «вам, вам, сударыня, следовало бы из собственного достоинства позаботиться о муже и стоять за его ум, даже если б он был и с плохими способностями (а я вовсе не с плохими способностями!), а между
тем вы-то и есть причина, что все меня здесь презирают, вы-то их всех и настроили!..» Он кричал, что женский
вопрос уничтожит, что душок этот выкурит, что нелепый праздник по подписке для гувернанток (черт их дери!) он завтра же запретит и разгонит; что первую встретившуюся гувернантку он завтра же утром выгонит из губернии «с казаком-с!».
— Что до меня,
то я на этот счет успокоен и сижу вот уже седьмой год
в Карльсруэ. И когда прошлого года городским советом положено было проложить новую водосточную трубу,
то я почувствовал
в своем сердце, что этот карльсруйский водосточный
вопрос милее и дороже для меня всех
вопросов моего милого отечества… за всё время так называемых здешних реформ.
Во-первых, уже
то было странно, что он вовсе не удивился и выслушал Лизу с самым спокойным вниманием. Ни смущения, ни гнева не отразилось
в лице его. Просто, твердо, даже с видом полной готовности ответил он на роковой
вопрос...
Вот
в том-то и вина его, что он первый заговорил; ибо, вызывая таким образом на ответ,
тем самым дал возможность всякой сволочи тоже заговорить и, так сказать, даже законно, тогда как если б удержался,
то посморкались-посморкались бы, и сошло бы как-нибудь… Может быть, он ждал аплодисмента
в ответ на свой
вопрос; но аплодисмента не раздалось; напротив, все как будто испугались, съежились и притихли.
— Господа! — произнес он вдруг, как бы решившись на всё и
в то же время почти срывавшимся голосом. — Господа! Еще сегодня утром лежала предо мною одна из недавно разбросанных здесь беззаконных бумажек, и я
в сотый раз задавал себе
вопрос: «
В чем ее тайна?»
Главный
вопрос, который я застал на столе, состоял
в том: быть или не быть балу,
то есть всей второй половине праздника?
Эти бутончики года по два своей юности о-ча-ро-вательны, даже по три… ну а там расплываются навеки… производя
в своих мужьях
тот печальный ин-диф-фе-рентизм, который столь способствует развитию женского
вопроса… если только я правильно понимаю этот
вопрос…
Петр Степанович тотчас же подхватил
вопрос и изложил свой план. Он состоял
в том, чтобы завлечь Шатова, для сдачи находившейся у него тайной типографии,
в то уединенное место, где она закопана, завтра,
в начале ночи, и — «уж там и распорядиться». Он вошел во многие нужные подробности, которые мы теперь опускаем, и разъяснил обстоятельно
те настоящие двусмысленные отношения Шатова к центральному обществу, о которых уже известно читателю.
Но вот это единственное существо, две недели его любившее (он всегда, всегда
тому верил!), — существо, которое он всегда считал неизмеримо выше себя, несмотря на совершенно трезвое понимание ее заблуждений; существо, которому он совершенно всё, всёмог простить (о
том и
вопроса быть не могло, а было даже нечто обратное, так что выходило по его, что он сам пред нею во всем виноват), эта женщина, эта Марья Шатова вдруг опять
в его доме, опять пред ним… этого почти невозможно было понять!
Представлялся мне не раз и еще
вопрос: почему он именно бежал,
то есть бежал ногами,
в буквальном смысле, а не просто уехал на лошадях?
На
вопрос: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? — он с горячею торопливостью ответил, что «для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для
того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения, — вдруг взять
в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок,
тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться».
Неточные совпадения
Когда дорога понеслась узким оврагом
в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам
в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на
вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз,
в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами
в разных местах одну и
ту же реку, оставляя ее
то вправо,
то влево от себя, и когда на
вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались
в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без
вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
На
вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли, что он сам взялся помогать и участвовать
в этом деле, Ноздрев отвечал, что помогал и что если бы не он,
то не вышло бы ничего, — тут он и спохватился было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог таким образом накликать на себя беду, но языка никак уже не мог придержать.
Он отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит причины, почему не продать; на
вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что еще
в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и что за это товарищи, а
в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, —
то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
И вот господа чиновники задали себе теперь
вопрос, который должны были задать себе
в начале,
то есть
в первой главе нашей поэмы.
Впрочем, приезжий делал не всё пустые
вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто
в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает
в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней
в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и
тому подобного, и все так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство.