А Лизавета эта блаженная в ограде у нас вделана в стену, в клетку в сажень длины и в два аршина высоты, и сидит она там за железною решеткой семнадцатый год, зиму и лето в одной посконной рубахе и всё аль соломинкой, али прутиком каким ни на есть в рубашку свою, в холстину тычет, и ничего не говорит, и не чешется, и не моется семнадцать лет.
— Разговору я всегда рада, только все-таки смешон ты мне, Шатушка, точно ты монах. Когда ты чесался-то? Дай я тебя еще причешу, — вынула она из кармана гребешок, — небось с того раза, как я причесала, и не притронулся?
Бес у тебя в ногах, что ли, чешется?.. ты выслушай прежде: сухарь-то сверху, чай, поиспортился, так пусть соскоблит его ножом да крох не бросает, а снесет в курятник.
Анна Устиновна. Немножко-то есть, — два двугривенных, да пятиалтынный, да что-то медными. А все ладонь чешется, все ладонь чешется, — надо быть, к деньгам.
Каждое маленькое пятнышко, оказавшееся на куртке, он рассматривает с испугом и странным интересом, и очень часто у него начинают чесаться то плечи, то голова, а белье будто прилипает к телу.
И скажу тебе по секрету, этому жлобу очень повезло, что здесь берег не такой каменистый, а то у меня просто руки чешутся засветить ему ещё и по затылку…
Он просто излучает свет, и этот свет – самая заразная штука в мире, потому что в компании творческих людей даже у случайного наблюдателя начинают чесаться руки что-нибудь нарисовать, написать или смастерить.
И скажу тебе по секрету, этому жлобу очень повезло, что здесь берег не такой каменистый, а то у меня просто руки чешутся засветить ему ещё и по затылку…
Он просто излучает свет, и этот свет – самая заразная штука в мире, потому что в компании творческих людей даже у случайного наблюдателя начинают чесаться руки что-нибудь нарисовать, написать или смастерить.
Так и хотелось проклясть этого ненормального напоследок, вот прямо язык чесался!