Я заспешила, заторопилась, но несносная книга была так плотно поставлена в ряд, что, когда я вынула одну, все остальные раздались
сами собою и сплотнились так, что теперь для прежнего их товарища не оставалось более места.
Неточные совпадения
Бывало, по вечерам все повторяют или учат уроки; я сижу
себе за разговорами или вокабулами, шевельнуться не смею, а
сама все думаю про домашний наш угол, про батюшку, про матушку, про мою старушку няню, про нянины сказки… ах, как сгрустнется!
С первого взгляда на него можно было подумать, что он как будто чего-то стыдится, как будто ему
себя самого совестно.
«Вы больны, вы
сами очень больны, — сказал он, взяв меня за руку, — у вас жар, вы
себя губите, вы своего здоровья не щадите; успокойтесь, лягте, засните.
Я не помню теперь ни одного слова из того, что мы сказали тогда друг другу; помню только, что я робела, мешалась, досадовала на
себя и с нетерпением ожидала окончания разговора, хотя
сама всеми силами желала его, целый день мечтала о нем и сочиняла мои вопросы и ответы…
— Видите: вы, как придет день его рождения, возьмите десять книжек и подарите их ему
сами, то есть от
себя, с своей стороны; я же возьму тогда одну одиннадцатую и уж тоже подарю от
себя, то есть собственно с своей стороны.
Так вот бы мне и хотелось теперь
самому доказать ему подарком моим, что я исправляюсь и начинаю вести
себя хорошо.
Старик Покровский целую ночь провел в коридоре, у
самой двери в комнату сына; тут ему постлали какую-то рогожку. Он поминутно входил в комнату; на него страшно было смотреть. Он был так убит горем, что казался совершенно бесчувственным и бессмысленным. Голова его тряслась от страха. Он
сам весь дрожал, и все что-то шептал про
себя, о чем-то рассуждал
сам с
собою. Мне казалось, что он с ума сойдет с горя.
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
Задумался ли он над участью Абакума Фырова или задумался так,
сам собою, как задумывается всякий русский, каких бы ни был лет, чина и состояния, когда замыслит об разгуле широкой жизни?
Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки. История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над
самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо имеет уже недостаток, что он читал ее своим друзьям.
Теперь же, месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости, «безобразную» мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием, хотя все еще
сам себе не верил.
— Вы всё на свете можете сделать, выкопаете хоть из дна морского; и пословица давно уже говорит, что жид
самого себя украдет, когда только захочет украсть.
Неточные совпадения
Чем меньше женщину мы любим, // Тем легче нравимся мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, //
Сам о
себе везде трубя // И наслаждаясь не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
«Мой дядя
самых честных правил, // Когда не в шутку занемог, // Он уважать
себя заставил // И лучше выдумать не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть и день и ночь, // Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про
себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего
себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое до последней копейки, так что уж не на что было есть.
— Ну, я бы тогда нанял
себе квартирку, занялся бы воспитанием детей, потому что мне
самому не служить: я уж никуды не гожусь.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз
себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, — подумал он
сам в
себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».