Неточные совпадения
Кажется, немало было задатков на
то, чтобы и весь роман
не имел успеха, по крайней мере
в нашей публике, которая так привыкла считать всю поэтическую литературу забавой и судить художественные произведения по первому впечатлению.
Мы
не чувствуем ни малейшей охоты пускаться
в подобные тонкости, да и читателям, вероятно,
не будет особенного горя, если мы
не станем убиваться над соображениями о
том, вполне ли соответствует такая-то фраза характеру героя и его положению, или
в ней надобно было несколько слов переставить, и т. п.
Не то у художника; он умеет уловить
в каждом предмете что-нибудь близкое и родственное своей душе, умеет остановиться на
том моменте, который чем-нибудь особенно поразил его.
Не только
те комнаты,
в которых жил Обломов, но и
тот дом,
в каком он только мечтал жить;
не только халат его, но серый сюртук и щетинистые бакенбарды слуги его Захара;
не только писание письма Обломовым, но и качество бумаги и чернил
в письме старосты к нему — все приведено и изображено с полною отчетливостью и рельефностью.
Но
тем не менее
в таланте Гончарова — это драгоценное свойство, чрезвычайно много помогающее художественности его изображений.
Но вскоре начинаешь сживаться с
тем миром, который он изображает, невольно признаешь законность и естественность всех выводимых им явлений, сам становишься
в положение действующих лиц и как-бы чувствуешь, что на их месте и
в их положении иначе и нельзя, да как будто и
не должно действовать.
Вы совершенно переноситесь
в тот мир,
в который ведет вас автор: вы находите
в нем что-то родное, перед вами открывается
не только внешняя форма, но и самая внутренность, душа каждого лица, каждого предмета.
Дело
в том, что это коренной, народный наш тип, от которого
не мог отделаться ни один из наших серьезных художников.
Но — к несчастью или к счастью — Илья Ильич родился помещиком средней руки, получал дохода
не более десяти тысяч рублей на ассигнации и вследствие
того мог распоряжаться судьбами мира только
в своих мечтаниях.
Он внушает к себе благоговейную любовь доброй вдовы Пшеницыной именно
тем, что он барин, что он сияет и блещет, что он и ходит и говорит так вольно и независимо, что он «
не пишет беспрестанно бумаг,
не трясется от страха, что опоздает
в должность,
не глядит на всякого так, как будто просит оседлать его и поехать, а глядит на всех и на все так смело и свободно, как будто требует покорности себе».
Он
не прочь от деятельности — до
тех пор, пока она имеет вид призрака и далека от реального осуществления: так, он создает план устройства имения и очень усердно занимается им, — только «подробности, сметы и цифры» пугают его и постоянно отбрасываются им
в сторону, потому что где же с ними возиться!..
Обломову
не понравилось, что с начальником все говорят «
не своим голосом, а каким-то другим, тоненьким и гадким»; — он
не захотел этим голосом объясняться с начальником по
тому поводу, что «отправил нужную бумагу вместо Астрахани
в Архангельск», и подал
в отставку…
Вообще обломовцы склонны к идиллическому, бездейственному счастью, которое «ничего от них
не требует: «Наслаждайся, мол, мною, да и только…» Уж на что, кажется, Печорин, а и
тот полагает, что счастье-то, может быть, заключается
в покое и сладком отдыхе.
Кто жил и мыслил,
тот не может
В душе
не презирать людей.
Впоследствии он сам объясняет свой поступок
тем, что, «заметя искру нежности
в Татьяне, он
не хотел ей верить» и что
И все отчего? — оттого, что она от него потребовала решимости, дела,
того, что
не входило
в его привычки.
Этот все делает по инерции, потому что ему лень самому с места двинуться и лень упереться на месте, когда его тащат, вся его цель состоит
в том, чтобы лишний раз пальцем
не пошевелить.
Дело
в том, что теперь-то у них всех одна общая черта — бесплодное стремление к деятельности, сознание, что из них многое могло бы выйти, но
не выйдет ничего…
Те представляются нам
в разных родах сильными натурами, задавленными неблагоприятной обстановкой, а этот — байбаком, который и при самых лучших обстоятельствах ничего
не сделает.
И Онегин и Тентетников хозяйничали
в своем именье, и о Тентетникове мужики даже говорили сначала: «экой востроногий!» Но скоро
те же мужики смекнули, что барин хоть и прыток на первых порах, но ничего
не смыслит и толку никакого
не сделает…
Они вступали
в дремучий, неведомый лес, шли по топкому опасному болоту, видели под ногами разных гадов и змей и лезли на дерево, — отчасти, чтоб посмотреть,
не увидят ли где дороги, отчасти же для
того, чтобы отдохнуть и хоть на время избавиться от опасности увязнуть или быть ужаленными.
К этому присоединялось еще и
то, что надежда увидеть где-нибудь выход из лесу на дорогу долго держалась во всей ватаге путников, равно, как долго
не терялась и уверенность
в дальнозоркости передовых людей, взобравшихся на дерево.
Появление его было бы невозможно, если бы хотя
в некоторой части общества
не созрело сознания о
том, как ничтожны все эти quasi-талантливые натуры, которыми прежде восхищались.
Оттого, что он сам их
не понимает и
не дает себе труда подумать о
том, куда девать свою душевную силу; и вот он проводит свою жизнь
в том, что острит над глупцами, тревожит сердца неопытных барышень, мешается
в чужие сердечные дела, напрашивается на ссоры, выказывает отвагу
в пустяках, дерется без надобности…
В том, что он все начинает и
не оканчивает, разбрасывается во все стороны, всему отдается с жадностью и —
не может отдаться…
В силу обломовщины обломовский чиновник
не станет ходить
в должность, если ему и без
того сохранят его жалованье и будут производить
в чины.
Воин даст клятву
не прикасаться к оружию, если ему предложат
те же условия да еще сохранят его красивую форму, очень полезную
в известных случаях.
Да, все эти обломовцы никогда
не перерабатывали
в плоть и кровь свою
тех начал, которые им внушили, никогда
не проводили их до последних выводов,
не доходили до
той грани, где слово становится делом, где принцип сливается с внутренней потребностью души, исчезает
в ней и делается единственною силою, двигающею человеком.
Пока
не было работы
в виду можно было еще надувать этим публику, можно было тщеславиться
тем; что мы вот, дескать, все-таки хлопочем, ходим, говорим, рассказываем.
Остановите этих людей
в их шумном разглагольствии и скажите: «Вы говорите, что нехорошо
то и
то; что же нужно делать?» Они
не знают…
Одно
в Обломове хорошо действительно:
то, что он
не усиливался надувать других, а уж так и являлся
в натуре — лежебоком.
Разве
в том, где ничего делать
не нужно?
Пародия была впервые полностью развернута
в рецензии Добролюбова на комедии «Уголовное дело» и «Бедный чиновник»: «
В настоящее время, когда
в нашем отечестве поднято столько важных вопросов, когда на служение общественному благу вызываются все живые силы народа, когда все
в России стремится к свету и гласности, —
в настоящее время истинный патриот
не может видеть без радостного трепета сердца и без благодарных слез
в очах, блистающих святым пламенем высокой любви к отечеству, —
не может истинный патриот и ревнитель общего блага видеть равнодушно высокоблагородные исчадия граждан-литераторов с пламенником обличения, шествующих
в мрачные углы и на грязные лестницы низших судебных инстанций и сырых квартир мелких чиновников, с чистою, святою и плодотворною целию, — словом, энергического и правдивого обличения пробить грубую кору невежества и корысти, покрывающую
в нашем отечестве жрецов правосудия, служащих
в низших судебных инстанциях, осветить грозным факелом сатиры темные деяния волостных писарей, будочников, становых, магистратских секретарей и даже иногда отставных столоначальников палаты, пробудить
в сих очерствевших и ожесточенных
в заблуждении, но
тем не менее
не вполне утративших свою человеческую природу существах горестное сознание своих пороков и слезное
в них раскаяние, чтобы таким образом содействовать общему великому делу народного преуспеяния, совершающегося столь видимо и быстро во всех концах нашего обширного отечества, нашей родной Руси, которая, по глубоко знаменательному и прекрасному выражению нашей летописи, этого превосходного литературного памятника, исследованного г. Сухомлиновым, — велика и обильна, и чтобы доказать, что и молодая литература наша, этот великий двигатель общественного развития,
не остается праздною зрительницею народного движения
в настоящее время, когда
в нашем отечестве возбуждено столько важных вопросов, когда все живые силы народа вызваны на служение общественному благу, когда все
в России неудержимо стремится к свету и гласности» («Современник», 1858, № XII).
Ольга, по своему развитию, представляет высший идеал, какой только может теперь русский художник вызвать из теперешней русской жизни, оттого она необыкновенной ясностью и простотой своей логики и изумительной гармонией своего сердца и воли поражает нас до
того, что мы готовы усомниться
в ее даже поэтической правде и сказать: «Таких девушек
не бывает».
Эта простота и ясность мышления заключает
в себе задатки новой жизни,
не той,
в условиях которой выросло современное общество…
Она продолжает свои отношения и любовь к Обломову, несмотря на все посторонние неприятности, насмешки и т. п., до
тех пор, пока
не убеждается
в его решительной дрянности.
Наталья оставляет Рудина только потому, что он сам уперся на первых же порах, да и, проводив его, она убеждается только
в том, что он ее
не любит, и ужасно горюет об этом.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но
та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги
не глядел.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее
в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.