Неточные совпадения
За «Бедную невесту», «Не в свои сани не садись», «Бедность не порок» и «Не так живи,
как хочется» Островскому приходилось со всех сторон выслушивать замечания, что он пожертвовал выполнением пьесы для своей основной задачи, и за
те же произведения привелось автору слышать советы вроде
того, чтобы он не довольствовался рабской подражательностью природе,
а постарался расширить свой умственный горизонт.
И точно
как после кошмара, даже
те, которые, по-видимому, успели уже освободиться от самодурного гнета и успели возвратить себе чувство и сознание, — и
те все еще не могут найтись хорошенько в своем новом положении и, не поняв ни настоящей образованности, ни своего призвания, не умеют удержать и своих прав, не решаются и приняться за дело,
а возвращаются опять к
той же покорности судьбе или к темным сделкам с ложью и самодурством.
А когда наворует денег побольше,
то и сам, конечно, примется командовать так
же беспутно и жестоко,
как и им командовали.
Он,
как и все прочие, сбит с толку военным положением всего «темного царства»; обман свой он обдумывает не
как обман,
а как ловкую и, в сущности, справедливую, хотя юридически и незаконную штуку; прямой
же неправды он не любит: свахе он обещал две тысячи и дает ей сто целковых, упираясь на
то, что ей не за что давать более.
В Авдотье Максимовне не развито настоящее понятие о
том, что хорошо и что дурно, не развито уважение к побуждениям собственного сердца,
а в
то же время и понятие о нравственном долге развито лишь до
той степени, чтобы признать его,
как внешнюю принудительную силу.
Но всего глупее — роль сына Брускова, Андрея Титыча, из-за которого идет вся, эта история и который сам, по его
же выражению, «
как угорелый ходит по земле» и только сокрушается о
том» что у них в доме «все не так,
как у людей» и что его «уродом сделали,
а не человеком».
Настасья Панкратьева исчезает пред мужем, дышать не смеет,
а на сына тоже прикрикивает: «
как ты смеешь?» да «с кем ты говоришь?»
То же мы видели и в Аграфене Кондратьевне в «Своих людях».
Эти бесчеловечные слова внушены просто
тем, что старик совершенно не в состоянии понять:
как же это так — от мужа уйти! В его голове никак не помещается такая мысль. Это для него такая нелепость, против которой он даже не знает,
как и возражать, — все равно,
как бы нам сказали, что человек должен ходить на руках,
а есть ногами: что бы мы стали возражать?.. Он только и может, что повторять беспрестанно: «Да
как же это так?.. Да ты пойми, что это такое…
Как же от мужа идти!
Как же это!..»
А теперь у ней другие мысли; она подавлена самодурством, да и впереди ничего не видит, кроме
того же самодурства: «
Как подумаешь, — говорит она, — что станет этот безобразный человек издеваться над тобой, да ломаться, да свою власть показывать, загубит он твой век ни за что!..
Все это прекрасно! — продолжала бабушка таким тоном, который ясно доказывал, что она вовсе не находила, чтобы это было прекрасно, — мальчиков давно пора было прислать сюда, чтобы они могли чему-нибудь учиться и привыкать к свету;
а то какое же им могли дать воспитание в деревне?..
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; //
А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул,
а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «
Как быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, // Пора;
а что мне делать с ней? // Всем наотрез одно и
то же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит по лесам одна».
«И полно, Таня! В эти лета // Мы не слыхали про любовь; //
А то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да
как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, //
А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
«
Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; //
А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до
того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли
же внука своего». —
А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его
же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в
ту же минуту толкнет под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!» И потом,
как ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: «Чичиков!