Неточные совпадения
Если так, то всякий вправе спросить: что же это значит, что
при совершенном и благотворном развитии основных элементов возможно было подобное, крайне печальное, положение дел? «Стародавняя Россия заключала в недрах
своих главные начала государственного благоустройства», — говорит г. Устрялов и вслед за тем приводит факты, доказывающие крайнее расстройство.
Но,
при всем доброжелательстве
своем, Алексей Михайлович имел весьма мало успеха в
своих начинаниях.
Тем, что Морозов и Милославский постарались об увеличении некоторых налогов да поставили на все теплые места
своих родственников, которые не только обирали просителей, но еще делали им
при этом всевозможные грубости.
Он должен был убедиться, что не может,
при мягкости
своего характера и
при обычной древним московским государям отчужденности от народа, разрешить великие вопросы, которые задавала ему народная жизнь.
Петр не внес чуждых принципов в те элементы государственного устройства, которые г. Устрялов называет основными; он даже не мог их коснуться,
при всей решимости
своего характера, именно потому, что такое коренное изменение не было выработано в народном сознании.
При воспитании
своем Петр также имел и «младых сверстников» из детей боярских; из них наверное известны, впрочем, только двое: Григорий Лукин и Еким Воронин, оба убитые в первом азовском походе.
Приводя рассказ Петра о начале его учения, г. Устрялов справедливо замечает, что если бы Лефорт был тогда
при Петре, то отчего же бы не обратиться ему к Лефорту с
своими расспросами?
Таким образом, до открытия впредь новых достоверных сведений о юности Петра, мы должны считать еще не разрешенным вопрос о том, задумывал ли Петр сам собою
свои великие планы ранее, чем узнал Лефорта, даже ранее, чем стал учиться арифметике у Тиммермана (так думает г. Устрялов); или эти планы появились уже впоследствии времени,
при влиянии Лефорта и других иноземцев (как полагал Карамзин)?
При первой осаде Азова ему стало скучно, и он старался как-нибудь поскорее покончить дело, чтобы возвратиться в Москву, к
своим обыкновенным удовольствиям.
Воспоминание о ссылке Матвеева не должно было исчезнуть между Нарышкиными, а
при этом воспоминании нередко обращалось, конечно, внимание и на невежество бояр, обвинивших Матвеева в чернокнижии, и на то, как они обманывают добродушного Феодора, и на то, как сами пользуются
своими местами, взводя между тем обвинение в лихоимстве на Матвеева, и т. п.
Толкуя всякий вздор, проповедуя о каких-то видениях, бывших ему, сочиняя
свой особенный религиозный кодекс, Ruhl-Psalter, как он назвал, этот полоумный немец имел, однако же, столько смысла, чтобы сказать
при допросе: «Меня послал в Москву дух для проповедания моих видений; если же вы не хотите меня слушать, то позвольте мне удалиться».
Таким образом, все, что мог встретить Петр около
своего брата и вообще
при дворе, погружено было тогда в грубейшее суеверие, нисколько не возвышаясь в этом случае над простонародьем.
Ясно из этого, что стрельцы должны были дорожить
своей службой и всеми силами стоять за тот порядок вещей,
при котором они могли пользоваться такими удобствами.
Еще
при царе Феодоре, незадолго до его кончины (в апреле 1682 года), стрельцы одного полка били челом на
своего полковника Семена Грибоедова «в несправедливом порабощении и немилостивом мучительстве».
При всем том стрельцы, как видно, не были вполне довольны этим оборотом дела: в то время как одни расправлялись на площади перед Разрядом с полковниками, другие принялись в
своих слободах за пятисотенных и сотников, которых подозревали в единомыслии с полковниками: их сбрасывали с каланчей с криками: «Любо! любо!..» Князь Долгорукий — тот самый, который хотел высечь кнутом стрельца, принесшего общую челобитную в приказ, — старался теперь укротить стрельцов.
Дело было просто: опыт нескольких лет показал ему негодность наличных средств, существовавших тогда в России; близкие к нему иноземцы указали ему, где можно искать других, лучших средств; он же нашел в себе столько характера, чтобы посвятить последующую часть
своей деятельности на ревностное отыскание и усвоение этих средств и на уничтожение того, что
при них оказалось негодным.
С весны 1692 года принялся он за спуск этих судов и, не довольствуясь присутствием
при этом торжестве
своей любимой компании, призвал в Переяславль и цариц; мать и жену
свою.
«Пространнее буду писать в настоящей почте, — заключает Петр это письмо, — а ныне, обвеселяся, неудобно пространно писать, паче же и нельзя: понеже
при таких случаях всегда Бахус почитается, который
своими листьями заслоняет очи хотящим пространно писати».
Вначале действительно Петр хотел строго хранить
свое incognito и, чтобы в Европе не узнали его, употребил даже меру, позволительную разве только
при тогдашнем состоянии понятий о правах частных лиц: он повелел распечатывать все письма, отправляемые из Москвы за границу через установленную почту, и задерживать те, в которых было хоть слово о путешествии царя!
При первой неудачной попытке предшественники Петра падали духом и не смели продолжать
своих усилий; иногда не решались даже и на первую попытку, устрашенные представлявшимися затруднениями.
Извне Россия была унижена: она потерпела много неудач в делах с поляками, платила херадж, по-нашему поминки, крымскому хану, потеряла земли
при Финском заливе, упустила из рук
своих целую половину Малороссии, добровольно подчинившейся.
С другой стороны, представители старого порядка вещей,
при всей
своей грубости и невежестве, тоже догадались, что Петр не слишком-то будет их жаловать, и присмирели, видя по характеру Петра, что он шутить не любит.
Неточные совпадения
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам
своего героя // Как совершенства образец. // Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов был жертвовать собой, // И
при конце последней части // Всегда наказан был порок, // Добру достойный был венок.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны
при свете серебристом // В
свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там?
своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» //
При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке,
при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог
свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
При всем том он, однако ж, не мог скрыть
своей радости и пожелал всяких утешений не только ему, но даже и деткам его, не спросив, были ли они у него или нет.