Неточные совпадения
Ведь законы прекрасного установлены ими в их учебниках, на основании тех произведений, в красоту которых они веруют; пока все новое будут судить на основании утвержденных ими законов, до тех пор изящным и будет признаваться только то,
что с ними сообразно, ничто новое
не посмеет предъявить своих прав; старички будут правы, веруя в Карамзина и
не признавая Гоголя, как думали быть правыми почтенные люди, восхищавшиеся подражателями Расина и ругавшие Шекспира пьяным дикарем, вслед
за Вольтером, или преклонявшиеся пред «Мессиадой» и на этом основании отвергавшие «Фауста».
Точно так, если какой-нибудь критик упрекает Островского
за то,
что лицо Катерины в «Грозе» отвратительно и безнравственно, то он
не внушает особого доверия к чистоте собственного нравственного чувства.
В самом деле, на критика «Грозы» в «Нашем времени» поднялись все — и литераторы и публика, и, конечно,
не за то,
что он вздумал показать недостаток уважения к Островскому, а
за то,
что в своей критике он выразил неуважение к здравому смыслу и доброй воле русской публики.
Если мы верно поняли мысль г. Анненкова (
за что, конечно, никто поручиться
не может), он находит,
что современная драма с своей теорией дальше отклонилась от жизненной правды и красоты, нежели первоначальные балаганы, и
что для возрождения театра необходимо прежде возвратиться к балагану и сызнова начинать путь драматического развития.
Они смотрят свысока на все, судят строго, готовы обвинять всякого автора
за то,
что он
не равняется с их chefs-d'oeuvre'ами, и нахально пренебрегают живыми отношениями автора к своей публике и к своей эпохе.
Нам
не раз случалось принимать упреки
за некоторые иронические разборы: «Из ваших же выписок и изложения содержания видно,
что этот автор плох или вреден, — говорили нам, — а вы его хвалите, — как вам
не стыдно».
Так было и в устройстве жизни: более ловкие продолжали отыскивать свое благо, другие сидели, принимались
за то,
за что не следовало, проигрывали; общий праздник жизни нарушался с самого начала; многим стало
не до веселья; многие пришли к убеждению,
что к веселью только те и призваны, кто ловко танцует.
Нужно заметить,
что г. А. Григорьев один из восторженных почитателей таланта Островского; но — должно быть, от избытка восторга — ему никогда
не удается высказать с некоторой ясностью,
за что же именно он ценит Островского.
Первая его пьеса появилась в 1847 году; известно,
что с того времени до последних годов даже лучшие наши авторы почти потеряли след естественных стремлений народных и даже стали сомневаться в их существовании, а если иногда и чувствовали их веяние, то очень слабо, неопределенно, только в каких-нибудь частных случаях и,
за немногими исключениями, почти никогда
не умели найти для них истинного и приличного выражения.
Что же касается до того,
что некоторые подробности могли быть отделаны лучше, — мы
за это
не стоим.
Но вообразите,
что это самое анархическое общество разделилось на две части: одна оставила
за собою право озорничать и
не знать никакого закона, а другая принуждена признавать законом всякую претензию первой и безропотно сносить все ее капризы, все безобразия…
Наивность, с которой Дикой говорит Кулигину: «Хочу считать тебя мошенником, так и считаю; и дела мне нет до того,
что ты честный человек, и отчета никому
не даю, почему так думаю», — эта наивность
не могла бы высказаться во всей своей самодурной нелепости, если бы Кулигин
не вызвал ее скромным запросом: «Да
за что же вы обижаете честного человека?..» Дикой хочет, видите, с первого же раза оборвав всякую попытку требовать от него отчета, хочет показать,
что он выше
не только отчетности, но и обыкновенной логики человеческой.
Когда же, по естественному ходу дел, доходит до отдачи, то он сердится и ругается: он принимает это как несчастье, наказание, вроде пожара, наводнения, штрафа, а
не как должную, законную расплату
за то,
что для него делают другие.
То же самое надо сказать и о слабой женщине, решающейся на борьбу
за свои права: дело дошло до того,
что ей уж невозможно дальше выдерживать свое унижение, вот она и рвется из него уже
не по соображению того,
что лучше и
что хуже, а только по инстинктивному стремлению к тому,
что выносимо и возможно.
Если конец приходит очень поздно, если человек начинает понимать,
чего ему нужно, тогда уже, когда большая часть жизни изжита, — в таком случае ему ничего почти
не остается, кроме сожаления о том,
что так долго принимал он собственные мечты
за действительность.
Выходя замуж
за Тихона Кабанова, она и его
не любила, она еще и
не понимала этого чувства; сказали ей,
что всякой девушке надо замуж выходить, показали Тихона как будущего мужа, она и пошла
за нею, оставаясь совершенно индифферентною к этому шагу.
Уж
не снятся мне, Варя, как прежде, райские деревья да горы; а точно меня кто-то обнимает так горячо, горячо и ведет меня куда-то, и я иду
за ним, иду…» Она сознала и уловила эти мечты уже довольно поздно; но, разумеется, они преследовали и томили ее задолго прежде,
чем она сама могла дать себе отчет в них.
«Нет, нет,
не надо,
что ты, сохрани господи: если я с ним хоть раз увижусь я убегу из дому, я уж
не пойду домой ни
за что на свете!» Это в ней
не разумная предосторожность говорит, — это страсть; и уж видно,
что как она себя ни сдерживала, а страсть выше ее, выше всех ее предрассудков и страхов, выше всех внушений, слышанных ею с детства.
Но тут-то и окажется бессилие страдальцев; окажется,
что они и
не предвидели, и
что они проклинают себя, и
что они рады бы, да нельзя, и
что воли у них нет, а главное —
что у них нет ничего
за душою, и
что для продолжения своего существования они должны служить тому же самому Дикому, от которого вместе с нами хотели бы избавиться…
Ее погибель — это осуществленная песнь плена вавилонского: играиъйте и пойте нам песни сионские, — говорили иудеям их победители; но печальный пророк отозвался,
что не в рабстве можно петь священные песни родины,
что лучше пусть язык их прилипнет к гортани и руки отсохнут, нежели примутся они
за гусли и запоют сионские песни на потеху владык своих.
Неточные совпадения
За что ж виновнее Татьяна? //
За то ль,
что в милой простоте // Она
не ведает обмана // И верит избранной мечте? //
За то ль,
что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, //
Что так доверчива она, //
Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу
не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он
за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал:
не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «
Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая,
за перо взялся, // Хотел писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего //
Не вышло из пера его, // И
не попал он в цех задорный // Людей, о коих
не сужу, // Затем,
что к ним принадлежу.
Сидят они двое
за чаем, ни о
чем не думая, вдруг отворяются двери — и ввалилось сонмище.