Лети к моей любезной Ты, песенка моя, Представь ей рок мой слезный, — Скажи, как страстен я. Поди в прелестны руки, Предстань ее очам, Скажи сердечны муки Небесным красотам. Скажи, что лучшей доли Не стану я желать, Как сладкой лишь неволи — Ее закон внимать…
Пела, пела пташечка И затихла. Знало сердце радости, Да забыло. Что, певунья пташечка, Замолчала? Что ты, сердце, сведалось С черным горем? Ах, сгубили пташечку Злые люди; Погубили молодца Злые толки. Полететь бы пташечке К синю морю; Убежать бы молодцу В лес дремучий. На море валы шумят, Да не вьюги; В лесе звери лютые, Да не люди.
Как придуманное, а не естественное, сравнение это и неверно само по себе: в начале песни губят пташечку злые люди, а в конце она летит к морю, чтобы спастись от вьюги; вьюги эти сравниваются, значит, с злыми толками, погубившими молодца, а звери лесные ставятся в параллель с морскими волнами.
На страстной неделе, в 1841 г., он чуть не умер, однако ж на этот раз жизнь его была еще спасена благодаря особенно радушным попечениям доктора, который лечил его.
Лука. Ну, чего? Ты… лечись! От пьянства нынче лечат, слышь! Бесплатно, браток, лечат… такая уж лечебница устроена для пьяниц… чтобы, значит, даром их лечить… Признали, видишь, что пьяница — тоже человек… и даже — рады, когда он лечиться желает! Ну-ка, вот, валяй! Иди…
Полагая, что этими словами Анна Павловна слегка приподнимала завесу тайны над болезнью графини, один неосторожный молодой человек позволил себе выразить удивление тому, что не призваны известные врачи, а лечит графиню шарлатан, который может дать опасные средства.