Неточные совпадения
Мне
было тяжело, холодно, неуютно. Выл ветер. — «Вой!» —
говорил я, и он выл, как будто находил силу в моей тоске. Крошил дождь. — «Лей!» —
говорил я, радуясь, что все плохо, все сыро и мрачно, — не только мой счет с шкипером.
Было холодно, и я верил, что простужусь и умру, мое неприкаянное тело…
Мы вышли из гавани на крепком ветре, с хорошей килевой качкой, и, как повернули за мыс, у руля стал Эстамп, а я и Дюрок очутились в каюте, и я воззрился на этого человека, только теперь ясно представив, как чувствует себя дядя Гро, если он вернулся с братом из трактира. Что он подумает обо мне, я не смел даже представить, так как его мозг, верно, полон
был кулаков и ножей, но я отчетливо видел, как он
говорит брату: «То ли это место или нет? Не пойму».
Том
говорил медленно, как тихий, рассудительный младенец, и потому
было чрезвычайно противно ждать, когда он договорит до конца.
— Ты в лохмотьях, —
говорил он, — вот мы тебя нарядим. Хорошенький ты сделал рейс, — прибавил Том, видя, что я опустил на тюфяк золото, которое мне
было теперь некуда сунуть на себе. — Прими же приличный вид, поужинай и ложись спать, а утром можешь отправляться куда хочешь.
Или
был прав бродяга Боб Перкантри, который
говорил, что «если случай поддел тебя на вилку, знай, что перелетишь на другую».
— Ну, как что!
Говорят, они в большой дружбе или просто амуры, а может
быть, он на ней женится.
Следует упомянуть, что к этому моменту я
был чрезмерно возбужден резкой переменой обстановки и обстоятельств, неизвестностью, что за люди вокруг и что
будет со мной дальше, а также наивной, но твердой уверенностью, что мне предстоит сделать нечто особое именно в стенах этого дома, иначе я не восседал бы в таком блестящем обществе. Если мне не
говорят, что от меня требуется, — тем хуже для них: опаздывая, они,
быть может, рискуют. Я
был высокого мнения о своих силах.
Теперь я лучше рассмотрел этого человека, с блестящими, черными глазами, рыжевато-курчавой головой и грустным лицом, на котором появилась редкой красоты тонкая и немного больная улыбка. Он всматривался так, как будто хотел порыться в моем мозгу, но, видимо,
говоря со мной, думал о своем, очень, может
быть, неотвязном и трудном, так как скоро перестал смотреть на меня,
говоря с остановками...
Нечего
говорить, что я никогда не бывал не только в таких зданиях, хотя о них много читал, но не
был даже в обыкновенной красиво обставленной квартире.
—
Есть причины! — Поп подвел меня к столу с книгами и журналами. — Не
будем говорить сегодня о библиотеке, — продолжал он, когда я уселся. — Правда, что я за эти дни все запустил, — материал задержался, но нет времени. Знаете ли вы, что Дюрок и другие в восторге? Они находят вас… вы… одним словом, вам повезло. Имели ли вы дело с книгами?
— В таком случае, — заметил Галуэй, — я спокоен за исход предприятия. Эти оригинальные мысли придают твоему отношению необходимую убедительность, совершенствуют ложь. Что же мы
будем говорить Томсону?
Они
говорили немногословно, с большими паузами; слова смутно перелетали под сводом, так что нельзя
было понять разговор.
— Никому не
говорите о том, что видели здесь. С тех пор как я выкупил ее и
спаял, вы — первая, которой показываю. Теперь пойдем. Да, выйдем, и я закрою эту золотую змею.
Говоря это, я вскочил. Может
быть, он угадал, что я думаю, так как устало рассмеялся.
— Если вы
говорите серьезно, — ответил я, — я скажу вот что: раз дело опасное, всякий человек может
быть только полезен.
— В таком случае вы переоденетесь, — сказал Дюрок Эстампу. — Идите ко мне в спальню, там
есть кое-что. — И он увел его, а сам вернулся и стал
говорить с Попом на языке, которого я не знал.
Матрос, о котором я
говорю, относился презрительно и с ненавистью ко всему, что не
было на Пустыре, и, если с ним спорили, неприятно бледнел, улыбаясь так жутко, что пропадала охота спорить.
Вообще, как я уже
говорил, Сигнальный Пустырь
был территорией жестоких традиций и странной ревности, в силу которой всякий нежитель Пустыря являлся подразумеваемым и естественным врагом.
Дюрок
говорил очень вежливо и
был совершенно спокоен. Я рассматривал Варрена. Его сестра представилась мне похожей на него, и я стал угрюм.
Разумеется, я пропустил много, пока шел, но
был вознагражден тем, что услышал дальше.
Говорила, очень нервно и горячо, Молли...
— Но это очень грустно, — все, что вы
говорите, — сказал Дюрок. — Однако я без вас не вернусь, Молли, потому, что за этим я и приехал. Медленно, очень медленно, но верно Ганувер умирает. Он окружил свой конец пьяным туманом, ночной жизнью. Заметьте, что не уверенными, уже дрожащими шагами дошел он к сегодняшнему дню, как и назначил, — дню торжества. И он все сделал для вас, как
было то в ваших мечтах, на берегу. Все это я знаю и очень всем расстроен, потому что люблю этого человека.
Таким образом, в основу сцены приема Ганувером Дигэ
был положен характер Ганувера — его вкусы, представления о встречах и случаях;
говоря с Дигэ, он слушал себя, выраженного прекрасной игрой.
Я
был доволен его сообщением, начиная уставать от подслушивания, и кивнул так усердно, что подбородком стукнулся в грудь. Тем временем Ганувер остановился у двери, сказав: «Поп!» Юноша поспешил с ключом открыть помещение. Здесь я увидел странную, как сон, вещь. Она произвела на меня, но, кажется, и на всех, неизгладимое впечатление: мы
были перед человеком-автоматом, игрушкой в триста тысяч ценой, умеющей
говорить.
Это помещение, не очень большое,
было обставлено как гостиная, с глухим мягким ковром на весь пол. В кресле, спиной к окну, скрестив ноги и облокотясь на драгоценный столик, сидел, откинув голову, молодой человек, одетый как модная картинка. Он смотрел перед собой большими голубыми глазами, с самодовольной улыбкой на розовом лице, оттененном черными усиками. Короче
говоря, это
был точь-в-точь манекен из витрины. Мы все стали против него. Галуэй сказал...
Но мной не считали нужным или интересным заниматься так, как вчера, и я скромно стал сзади. Возникли предположения идти осматривать оранжерею, где помещались редкие тропические бабочки, осмотреть также вновь привезенные картины старых мастеров и статую, раскопанную в Тибете, но после «Ксаверия» не
было ни у кого настоящей охоты ни к каким развлечениям. О нем начали
говорить с таким увлечением, что спорам и восклицаниям не предвиделось конца.
— «Да, она
была, —
говорил я, волнуясь, как за себя, — и ее объяснения с Ганувером не устояли против Дигэ.
Ганувер посмотрел в сторону. Тотчас подбежал слуга, которому
было отдано короткое приказание. Не прошло минуты, как три удара в гонг связали шум, и стало если не совершенно тихо, то довольно покойно, чтоб
говорить. Ганувер хотел
говорить, — я видел это по устремленным на него взглядам; он выпрямился, положив руки на стол ладонями вниз, и приказал оркестру молчать.
— Теперь я понял, — сказал Ганувер. — Откройтесь!
Говорите все. Вы
были гостями у меня. Я
был с вами любезен, клянусь, — я вам верил. Вы украли мое отчаяние, из моего горя вы сделали воровскую отмычку! Вы, вы, Дигэ, сделали это! Что вы, безумные, хотели от меня? Денег? Имени? Жизни?
Я увидел прежде всего сидящую у кровати Молли; Ганувер держал ее руку, лежа с высоко поднятой подушками головой. Рот его
был полураскрыт, и он трудно дышал,
говоря с остановками, негромким голосом. Между краев расстегнутой рубашки
был виден грудной компресс.
Уже пошел слух; я сам не знал, что
будет, однако решился, а посмотрю на ее лицо, — нет охоты
говорить, вижу по лицу, что
говорить запрещает и уходит с обидой.
Паркер стал
говорить дальше; как ни интересно
было слушать обо всем, из чего вышли события того памятного вечера, нетерпение мое отправиться к Дюроку росло и разразилось тем, что, страдая и шевеля ногами под стулом, я, наконец, кликнул прислугу, чтоб расплатиться.
— Я должен вам сказать, — заявил я, впадая в прежнее свое легкомыслие искренности, — что я очень рад
был узнать о вашей женитьбе. Лучшую жену, — продолжал я с неуместным и сбивающим меня самого жаром, — трудно найти. Да, трудно! — вскричал я, желая
говорить сразу обо всем и бессильный соскочить с первой темы.
Но, — Дюрок взглянул на дверь, — при Молли я не
буду поднимать более разговора об этом, — она плохо спит, если
поговорить о тех днях.
С приходом Молли общий разговор перешел, главным образом, на меня, и я опять рассказал о себе, затем осведомился, где Поп и Эстамп. Молли без всякого стеснения
говорила мне «ты», как будто я все еще
был прежним Санди, да и я, присмотревшись теперь к ней, нашел, что хотя она стала вполне развившейся женщиной, но сохранила в лице и движениях три четверти прежней Молли. Итак, она сказала...
— Очень вы похожи на одного молодца, разрази его гром! Такая неблагодарная скотина! — Гро
был пьян и стакан держал наклонно, поливая вином штаны. — Я обращался с ним как отец родной и воистину отогрел змею!
Говорят, этот Санди теперь разбогател, как набоб; про то мне неизвестно, но что он за одну штуку получил, воспользовавшись моим судном, сто тысяч банковыми билетами, — в этом я и сейчас могу поклясться мачтами всего света!
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес //
Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо с няней
говорит:
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных
былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много
есть; // Куда мне их и перечесть». —
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце
говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Но та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То
был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.