Неточные совпадения
Как я заметил, он не переставал интересоваться моим скрытым возбуждением, направленным на предметы воображения. Я
был для него словно разновидность тюльпана, наделенная ароматом, и если
такое сравнение может показаться тщеславным, оно все же верно по существу.
Я навещал Стерса и находил в этих посещениях невинное удовольствие, сродни прохладе компресса, приложенного на больной глаз. Стерс любил игру в карты, я — тоже, а
так как почти каждый вечер к нему кто-нибудь приходил, то я
был от души рад перенести часть остроты своего состояния на угадывание карт противника.
Едва я закрепил некоторое решение, вызванное
таким оборотом мыслей,
как прозвонил телефон, и, отогнав полусон, я стал слушать. Это
был Филатр. Он задал мне несколько вопросов относительно моего состояния. Он приглашал также встретиться завтра у Стерса, и я обещал.
Я
был заинтересован своими картами, однако начинал хотеть
есть и потому с удовольствием слышал,
как Дэлия Стерс назначила подавать в одиннадцать, следовательно, через час. Я соображал также,
будут ли на этот раз пирожки с ветчиной, которые я очень любил и не
ел нигде
таких вкусных,
как здесь, причем Дэлия уверяла, что это выходит случайно.
Во время игры Андерсон сидел спиной к дому, лицом к саду; он сказал, что никого не видел и ничего не слыхал. То же сказал Филатр, и,
так как никто, кроме меня, не слышал никаких слов, происшествие это осталось замкнутым во мне. На вопросы,
как я отнесся к нему, я ответил, что
был, правда, взволнован, но теперь лишь стараюсь понять.
—
Так. — Филатр подумал немного. — Заметьте,
как это выходит: «Что у вас?» Ответ слышал один Гарвей, и ответ
был: «Бегущая по волнам».
Шагая в ногу,
как солдаты, мы обогнули в молчании несколько углов и вышли на площадь. Филатр пригласил зайти в кафе. Это
было так странно для моего состояния, что я согласился. Мы заняли стол у эстрады и потребовали вина. На эстраде сменялись певицы и танцовщицы. Филатр стал снова развивать тему о трещине на стекле, затем перешел к случаю с натуралистом Вайторном, который, сидя в саду, услышал разговор пчел. Я слушал довольно внимательно.
Этот внезапный удар действительности по возникшим за игрой странным словам
был так внезапен,
как если человек схвачен сзади.
Наконец, настойчиво отведя эти чувства,
как отводят рукой упругую, мешающую смотреть листву, я стал одной ногой на кормовой канат, чтобы ближе нагнуться к надписи. Она притягивала меня. Я свесился над водой, тронутой отдаленным светом. Надпись находилась от меня на расстоянии шести-семи футов. Прекрасно
была озарена она скользившим лучом. Слово «Бегущая» лежало в тени, «по»
было на границе тени и света — и заключительное «волнам» сияло
так ярко, что заметны
были трещины в позолоте.
Я никогда не видел, чтобы простой матрос
был одет
так,
как этот неизвестный человек.
Вахтенный вытащил руку из кармана. Его тяжелые глаза совершенно проснулись, и в них отметилась нерешительность чувств — помесь флегмы и бешенства. Должно
быть, первая взяла верх,
так как, сжав губы, он неохотно наклонил голову и сухо ответил...
Было признано, что плавание на парусном судне, несложное существование, лишенное даже некоторых удобств, явится,
так сказать, грубой физиологической правдой, необходимой телу иногда точно
так,
как грубая правда подчас излечивает недуг моральный.
— Ну
как, — сказал он, стоя у трапа, когда я начал идти по нему, — правда, «Бегущая по волнам» красива,
как «Гентская кружевница»? («Гентская кружевница»
было судно, потопленное лет сто назад пиратом Киддом Вторым за его удивительную красоту, которой все восхищались.) Да, это многие признают. Если бы я рассказал вам его историю, его стоимость; если бы вы увидели его на ходу и
побыли на нем один день, — вы еще не
так просили бы меня взять вас в плавание. У вас губа не дура.
Контора Брауна «Арматор и Груз»,
как большинство контор
такого типа, помещалась на набережной, очень недалеко,
так что не стоило брать автомобиль. Я отпустил шофера и, едва вышел в гавань, бросил тревожный взгляд к молу, где видел вчера «Бегущую по волнам». Хотя она
была теперь сравнительно далеко от меня, я немедленно увидел ее мачты и бугшприт на том же месте, где они
были ночью. Я испытал полное облегчение.
Так как я разговаривал с ним первый раз в жизни, а он меня совершенно не знал, — не
было опасений, что наш разговор выйдет из делового тона в сомнительный, сочувствующий тон, почти неизбежный, если дело касается лечебной морской прогулки.
У Брауна мелькнуло в глазах неизвестное мне соображение. Он сделал по карандашу три задумчивых скольжения,
как бы сосчитывая главные свои мысли, и дернул бровью
так, что не
было сомнения в его замешательстве. Наконец, приняв прежний вид, он посвятил меня в
суть дела.
Советую вам
быть с ним настороже,
так как никогда нельзя знать,
как он поступит.
Зная свойство слуг всячески раздувать сплетню, а также, в ожидании наживы, присочинять небылицы, которыми надеются угодить, я ограничился тем, что принял пока к сведению веселые планы Геза, и
так как вскоре после того
был подан обед в каюту (капитан отправился обедать в гостиницу), я съел его, очень довольный одиночеством и кушаньями.
Я осматривался с недоумением,
так как это помещение не могло
быть библиотекой. Действительно, Синкрайт тотчас сказал...
Бутлер с Синкрайтом
пили если и не
так круто,
как Гез, то все же порядочно.
Хотя Гез
был наверняка пьян, пьян привычно и естественно для него, — он не выказал своего опьянения ничем, кроме голоса, ставшего отрывистым,
так как он боролся с желудком.
Я
был всегда плохим знатоком парусной техники
как по бегучему,
так и по стоячему такелажу [Стоячий такелаж — общее название неподвижных снастей на судне.], но зрелище развернутых парусов над закинутым, если смотреть вверх, лицом таково, что видеть их, двигаясь с ними, — одно из бескорыстнейших удовольствий, не требующих специального знания.
Я узнал ее сразу благодаря искусству фотографа и особенности некоторых лиц
быть узнанными без колебания на любом, даже плохом изображении,
так как их черты вырезаны твердой рукой сильного впечатления, возникшего при особых условиях.
Воспоминание о ней вызывало тревогу; если мимолетное впечатление ее личности
было так пристально, то прямое знакомство могло вызвать чувство еще более сильное и, вероятно, тяжелое,
как болезнь.
Все трое говорили за дверью промеж себя, и я время от времени слышал отчетливые ругательства. Разговор перешел в подозрительный шепот; потом кто-то из них выразил удивление коротким восклицанием и ушел наверх довольно поспешно. Мне показалось, что это Синкрайт. В то же время я приготовил револьвер,
так как следовало ожидать продолжения. Хотя нельзя
было допустить избиения женщины — безотносительно к ее репутации, — в чувствах моих образовалась скверная муть, подобная оскомине.
Послышались шаги возвратившегося Синкрайта. Это
был он,
так как, придя, он громко сказал...
Взгляд Геза объяснил все, но
было уже поздно. Синкрайт захватил дверь. Пять или шесть матросов, по-видимому сошедших вниз крадучись,
так как я шагов не слышал, стояли наготове, ожидая приказания. Гез вытирал платком распухшую губу.
— Сколько угодно, — ответил Гез. — За
такое редкое удовольствие я согласен заплатить головой. Вспомните, однако, при
каких странных условиях вы появились на корабле! Этому
есть свидетели. Покинуть «Бегущую по волнам» тайно — в вашем духе. Этому
будут свидетели.
Гез
так посмотрел на него, что тот плюнул и ушел. Капитан
был совершенно невменяем.
Как ни странно, именно эти слова Бутлера подстегнули мою решимость спокойно сойти в шлюпку. Теперь я не остался бы ни при
каких просьбах. Мое негодование
было безмерно и перешагнуло всякий расчет.
Все
было кончено. Волны уже отнесли шлюпку от корабля
так, что я видел,
как бы через мостовую, ряд круглых освещенных окон низкого дома.
Ничего не понимая, я между тем сообразил, что, судя по голосу, это не могла
быть кто-нибудь из компании Геза. Я не колебался,
так как предпочесть шлюпку безопасному кораблю возможно лишь в невыносимых, может
быть, угрожающих для жизни условиях. Трап стукнул: отвалясь и наискось упав вниз, он коснулся воды. Я подвинул шлюпку и ухватился за трап, всматриваясь наверх до боли в глазах, но не различая фигур.
Ветер дул в спину. По моему расчету, через два часа должен
был наступить рассвет. Взглянув на свои часы с светящимся циферблатом, я увидел именно без пяти минут четыре. Ровное волнение не представляло опасности. Я надеялся, что приключение окончится все же благополучно,
так как из разговоров на «Бегущей» можно
было понять, что эта часть океана между Гарибой и полуостровом весьма судоходна. Но больше всего меня занимал теперь вопрос, кто и почему сел со мной в эту дикую ночь?
Она перегнулась назад и вынула из кормового камбуза фонарь, в котором
была свеча. Редко я
так волновался,
как в ту минуту, когда, подав ей спички, ждал света.
Я захотел
пить и,
так как бочонок для воды оказался пуст, осушил бутылку вина. На этот раз оно не произвело обыкновенного действия. Мое состояние
было ни нормально, ни эксцессивно — особое состояние, которое не с чем сравнить, — разве лишь с выходом из темных пещер на приветливую траву. Я греб к югу, пристально рассматривая горизонт.
Тоббоган вошел со мной; затем он открыл дверь и исчез, надо
быть, по своим делам,
так как послышался где-то вблизи его разговор с Дэзи.
— Хотя один глаз, но я первая вас увидела, — сказала Дэзи. — Я увидела лодку и вас. Это меня
так поразило, что показалось, будто лодка висит в воздухе. Там
есть холодный чай, — прибавила она, вставая. — Я пойду и сделаю,
как вы научили. Дать вам еще бутылку?
— Ты несносен сегодня, — заметила Дэзи, улыбаясь и демонстративно втыкая нож возле его локтя. Воткнувшись, нож задрожал,
как бы стремясь вырваться. — Вот
так ты трепещешь! У вас, верно,
есть книги? Мне иногда скучно без книг.
— Играйте, — сказала Дэзи, упирая в стол белые локти с ямочками и положив меж ладоней лицо, — а я
буду смотреть. —
Так просидела она, затаив дыхание или разражаясь смехом при проигрыше одного из нас, все время.
Как прикованный, сидел Проктор, забывая о своей трубке; лишь по его нервному дыханию можно
было судить, что старая игрецкая жила ходит в нем подобно тугой лесе. Наконец он ушел,
так как били его вахтенные часы.
Должно
быть, мой ответ
был для нее очень забавен,
так как теперь она уже искренне и звонко расхохоталась. Шутливо, но
так, что можно
было понять, о чем прошу, я сказал...
Проктор, однако, обращался ко мне с усиленным радушием, и если он знал что-нибудь от Дэзи, то ему
был, верно, приятен ее поступок; он на что-то хотел намекнуть, сказав: «Человек предполагает, а Дэзи располагает!»
Так как в это время люди
ели, а девушка убирала и подавала, то один матрос заметил...
— Вам следовало бы попасть на
такой пароход, — сказала девушка. — Там
так отлично. Все удобно, все
есть,
как в большой гостинице. Там даже танцуют. Но я никогда не бывала на роскошных пароходах. Мне даже послышалось, что играет музыка.
Как только я кончил говорить о «Целесте», богатое воображение Дэзи закружило меня и всех самыми неожиданными догадками. Она
была чрезвычайно взволнована и обнаружила
такую изобретательность сыска, что я не успевал придумать, что ей отвечать.
— Случай этот
так поразителен, что всякое объяснение,
как бы оно ни
было правдоподобно, остается бездоказательным.
Волна прошла, ушла, и больше другой
такой волны не
было. Когда солнце стало садиться, увидели остров, который ни на
каких картах не значился; по пути «Фосса» не мог
быть на этой широте остров. Рассмотрев его в подзорные трубы, капитан увидел, что на нем не заметно ни одного дерева. Но
был он прекрасен,
как драгоценная вещь, если положить ее на синий бархат и смотреть снаружи, через окно:
так и хочется взять. Он
был из желтых скал и голубых гор, замечательной красоты.
Если же снарядить шлюпку, это нас может задержать, а
так как возникло опасение
быть застигнутыми штилем, то надобно спешить нам к югу, где
есть воздушное течение».
Фрези Грант, хотя
была доброй девушкой, — вот, скажем,
как наша Дэзи… Обратите внимание, джентльмены, на ее лицо при этих моих словах.
Так я говорю о Фрези. Ее все любили на корабле. Однако в ней сидел женский черт, и, если она что-нибудь задумывала, удержать ее являлось задачей.
Пока это происходило, все стояли,
как связанные. И вот, с волны на волну, прыгая и перескакивая, Фрези Грант побежала к тому острову. Тогда опустился туман, вода дрогнула, и, когда туман рассеялся, не видно
было ни девушки, ни того острова:
как он поднялся из моря,
так и опустился снова на дно. Дэзи, возьми платок и вытри глаза.
Больт не подозревал, что у него не
было никогда
такого внимательного слушателя,
как я. Но это заметила Дэзи и сказала...
Разговор
был прерван появлением матроса, пришедшего за огнем для трубки. «Скоро ваш отдых», — сказал он мне и стал копаться в углях. Я вышел, заметив,
как пристально смотрела на меня девушка, когда я уходил. Что это
было? Отчего
так занимала ее история, одна половина которой лежала в тени дня, а другая — в свете ночи?
Играл не один оркестр, а два, три, может
быть, больше,
так как иногда наступало толкущееся на месте смешение звуков, где только барабан знал, что ему делать.