Прислуга, женщина лет тридцати пяти, медлительная и настороженная, носила мне из ресторана обеды и ужины, прибирала комнаты и уходила к себе, зная уже, что я не потребую ничего особенного и не пущусь в разговоры, затеваемые большей частью лишь для того, чтобы, болтая и ковыряя в зубах, отдаваться рассеянному течению мыслей.
Конечно, она мало читала, она вовсе не читала, она осмотрела комнату, она стала прибирать ее, будто хозяйка; конечно, мало прибрала, вовсе не прибирала, но как она спокойна: и может читать, и может заниматься делом, заметила, что из пепельницы не выброшен пепел, да и суконную скатерть на столе надобно поправить, и этот стул остался сдвинут с места.
Стала все прибирать в квартире и готовиться к встрече, стала отделывать назначавшуюся ему комнату (свою собственную), отчищать мебель, мыть и надевать новые занавески и прочее.
Комнату свою он, вставая каждый день в шесть часов утра, прибирал собственными руками, то есть мел в ней пол, приносил дров и затапливал печь, ходил лично на колодезь за водой и, наконец, сам чистил свое платье.
Два с половиной десятка телег, которые мне прислал граф, не смогли вместить всё, да и не стал я их все к своим рукам прибирать, больше половины отдал солдатам, всё же и они старались.
Разобравшись наконец со шкафом, я начала прибирать в квартире.
Два с половиной десятка телег, которые мне прислал граф, не смогли вместить всё, да и не стал я их все к своим рукам прибирать, больше половины отдал солдатам, всё же и они старались.
Вскочила с места и принялась прибирать со стола, хотя, никто ещё не доел.