Синкрайт остановился, не зная, разрешено ли ему тронуть этот вопрос. Я кивнул. У меня был выбор спросить: «Откуда появилась она?» — и тем, конечно, дать повод счесть себя лжецом — или поддержать удобную простоту догадок Синкрайта. Чтобы покончить на втором, я заявил...
И у воров есть друзья, и у грабителей есть товарищи, и у лжецов есть жены, которым говорят они правду, а Иуда смеется над ворами, как и над честными, хотя сам крадет искусно, и видом своим безобразнее всех жителей в Иудее.
Много раз я спрашивал себя: как мог я, хвастун и лжец, не говорить им о моих познаниях, о которых, конечно, они не имели понятия, не желать удивить их ими или хотя бы только из любви к ним?
На кого ни взглянет он, каждый мужчина представляется ему подлым трусом или коварным интриганом, каждая женщина — кокеткою, все люди — лжецами и эгоистами, мелочными и низкими до последней степени.
Хоть я и обещал беспристрастность, боюсь, что выглядеть я буду лжецом. Просто, опять же, на мой взгляд, недостатков у гладкошёрстной группы гораздо больше.
Кто верит бесу, для тех он часто бывает пророком, а кто презирает его, перед теми всегда оказывается лжецом.
Хоть я и обещал беспристрастность, боюсь, что выглядеть я буду лжецом. Просто, опять же, на мой взгляд, недостатков у гладкошёрстной группы гораздо больше.
Десять пророков и ясновидцев напрасно будут свидетельствовать о скрытой болезни – их сочтут лжецами, ибо не наступила ещё грубейшая стадия.