Неточные совпадения
— Ну, а ты-то что ж, сват? Пойдешь и ты с нами? — принужденно сказал Глеб, поворачиваясь к Акиму, который стоял с поднятою
рукой и открытым ртом. —
Все одно: к ночи не поспеешь в Сосновку, придется здесь заночевать… А до вечера время много; бери топор… вон он там, кажись,
на лавке.
— Так-то, так! Я и сам об этом думаю: родня немалая; когда у моей бабки кокошник горел, его дедушка пришел да
руки погрел… Эх ты, сердечная! — прибавил, смеясь, рыбак. — Сватьев не оберешься, свояков не огребешься — мало ли
на свете всякой шушеры!
Всех их в дом пущать — жирно будет!
С некоторых пор в одежде дяди Акима стали показываться заметные улучшения:
на шапке его, не заслуживавшей, впрочем, такого имени, потому что ее составляли две-три заплаты, живьем прихваченные белыми нитками, появился вдруг верх из синего сукна; у Гришки оказалась новая рубашка, и, что
всего страннее, у рубашки были ластовицы, очевидно выкроенные из набивного ситца, купленного год тому назад Глебом
на фартук жене; кроме того, он не раз заставал мальчика с куском лепешки в
руках, тогда как в этот день в доме о лепешках и помину не было.
В играх и затеях всякого рода он постоянно первенствовал: он иначе не принимался за игру, как с тем, чтобы возложили
на него роль хозяина и коновода, и в этих случаях жутко приходилось всегда его товарищу, но стоило только Глебу напасть
на след какой-нибудь новой шалости и потребовать зачинщика
на расправу, Гришка тотчас же складывал с себя почетное звание коновода и распорядителя, сваливал
всю вину
на сотрудника и выдавал его обыкновенно с
руками и ногами.
И, не дожидаясь возражений, он быстро скакнул
на берег; но
руки его никак не могли перекинуть петлю через конец весла, и он принялся раскачивать его изо
всей мочи.
Весло, глубоко вбитое в песок, плохо уступало, однако ж, усилиям Гришки. Нетерпение и досада отражались
на смуглом остром лице мальчика: обняв обеими
руками весло и скрежеща зубами, он принялся раскачивать его во
все стороны, между тем как Ваня стоял с нерешительным видом в люке и боязливо посматривал то
на товарища, то
на избу.
Со
всем тем лицо ее выражало более суеты и озабоченности, чем когда-нибудь; она перебегала от крылечка в клетушку, от клетушки к задним воротам, от задних ворот снова к крылечку, и во
все время этих путешествий присутствовавшие могли только видеть одни ноги тетушки Анны: верхняя же часть ее туловища исчезала совершенно за горшками, лагунчиками, скрывалась за решетом, корчагою или корытом, которые каждый раз подымались горою
на груди ее, придерживаемые в обхват
руками.
На самом этом месте размышления Глеба были прерваны пронзительными криками Анны, обеих снох и даже ребятишек Петра:
все они как сумасшедшие стремглав летели из ворот, тискаясь друг
на дружку и размахивая
руками.
— Батюшки! Они! Касатики! Они! Они идут! Они, они! — кричала тетушка Анна, бежавшая впереди
всех и придерживавшая правою
рукою платок
на голове. — Они! Они идут! Пресвятая Богородица! Они! — подхватывала она, перескакивая через багор, наконечник которого лежал
на коленях мужа.
Во
все продолжение предыдущего разговора он подобострастно следил за каждым движением Нефеда, — казалось, с какою-то даже ненасытною жадностию впивался в него глазами; как только Нефед обнаруживал желание сказать слово, или даже поднять
руку, или повернуть голову, у молодого парня были уже уши
на макушке; он заранее раскрывал рот, оскаливал зубы, быстро окидывал глазами присутствующих, как будто хотел сказать: «Слушайте, слушайте, что скажет Нефед!», и тотчас же разражался неистовым хохотом.
— Знамое дело, какие теперь дороги! И то еще удивлению подобно, как до сих пор река стоит; в другие годы в это время она давно в берегах… Я полагаю, дюжи были морозы — лед-то добре закрепили; оттого долее она и держит. А
все, по-настоящему, пора бы расступиться! Вишь, какое тепло: мокрая
рука не стынет
на ветре! Вот вороны и жаворонки недели три как уж прилетели! — говорил Глеб, околачивая молотком железное острие багра.
Если б не мать, они подошли бы, вероятно, к самым избам никем не замеченные: семейство сидело за обедом; тетка Анна, несмотря
на весь страх, чувствуемый ею в присутствии мужа, который со вчерашнего дня ни с кем не перемолвил слова, упорно молчал и сохранял
на лице своем суровое выражение, не пропускала все-таки случая заглядывать украдкою в окна, выходившие, как известно,
на Оку; увидев сыновей, она забыла и самого Глеба — выпустила из
рук кочергу, закричала пронзительным голосом: «Батюшки, идут!» — и сломя голову кинулась
на двор.
Одно и то же чувство — чувство неловкости, тягостного принуждения, быть может, даже стыда со стороны девушки — проглядывало
на лице того и другого. Но нечего было долго думать. Глеб, чего доброго, начнет еще подтрунивать. Ваня подошел к девушке и, переминая в
руках шапку, поцеловал ее трижды (Глеб настоял
на том), причем, казалось,
вся душа кинулась в лицо Вани и колени его задрожали.
Дуня торопливо поставила
на стол последнюю перемену, подошла к печке и начала убирать горшки и плошки; но
руки ее рассеянно перебегали от одного предмета к другому; разговор Глеба, его намеки обращали теперь
на себя
все внимание девушки.
С именем Гришки молодой парень вздрогнул
всем телом, до последнего суставчика, судорожным движением
руки отер капли холодного пота, мгновенно выступившие
на лбу, и взглянул
на дочь рыбака.
Откинув исхудалыми
руками платок, покрывавший ей голову, она окинула безумным взглядом присутствующих, как бы
все еще не сознавая хорошенько, о чем идет речь, и вдруг бросилась
на сына и перекинула
руки через его голову.
Подле него, возле ступенек крыльца и
на самых ступеньках, располагалось несколько пьяных мужиков, которые сидели вкривь и вкось, иной даже лежал, но
все держались за
руки или обнимались; они не обращали внимания
на то, что через них шагали, наступали им
на ноги или же попросту валились
на них: дружеские объятия встречали того, кто спотыкался и падал; они горланили что было моченьки, во сколько хватало духу какую-то раздирательную, нескладную песню и так страшно раскрывали рты, что видны были не только коренные зубы, но даже нёбо и маленький язычок, болтавшийся в горле.
Во
все время этого дружеского объяснения приемыш стоял понуря голову и крепко упирался грудью в конец весла. Он слова не сказал, но конец весла яростно рыл землю.
Руки Гришки не переставали откидывать с нетерпением волосы, которые свешивались
на лицо его, принужденно склоненное
на грудь.
Приложив
руки к груди, едва переводя дух и вздрагивая
всем телом, Дуня направилась к огороду, чтобы там
на свободе выплакать свое горе; но совладать с горем без привычки — дело мудреное! Слезы и рыдания захватили ее еще
на половине дороги.
— А проучишь, так самого проучат: руки-то окоротят!.. Ты в ней не властен; сунься только, старик-ат самого оттреплет!.. Нам в этом заказу не было: я как женат был, начала это также отцу фискалить; задал ей трезвону — и
все тут… Тебе этого нельзя: поддался раз, делать нечего, сократись, таким манером… Погоди! Постой… куда? — заключил Захар, видя, что Гришка подымался
на ноги.
—
Все так… вестимо… что говорить… А
все, коли господь не отымет у человека жизнь, продлит его дни,
все надо как-нибудь пробавляться! Живем
на миру, промеж людей; должны
руками кормиться…
— Эх, дядя, дядя!
Все ты причиною — ей-богу, так!.. Оставил меня как есть без
рук! — говорил он всякий раз, когда старик являлся
на площадке. — Что головой-то мотаешь?.. Вестимо, так; сам видишь: бьемся, бьемся с Гришуткой, а толку
все мало: ничего не сделаешь!.. Аль подсобить пришел?
Грустно было выражение лица его. Жена, Дуня, приемыш, Кондратий не были его родные дети; родные дети не окружали его изголовья. Он думал умереть
на руках детей своих — умирал почти круглым, бездетным сиротою. Он долго, почти
все утро, оставался погруженным в молчаливое, тягостное раздумье; глаза его были закрыты; время от времени из широкой, но впалой груди вырывался тяжелый, продолжительный вздох.
Во
все время, как спускали челноки в воду, Гришка ни разу не обернулся, не взглянул
на дом; ему не до того было: поддерживая
рукой штоф, он распевал во
все горло нескладную песню, между тем как голова его бессильно свешивалась то
на одно плечо, то
на другое…
Во
весь этот день Дуня не сказала единого слова. Она как словно избегала даже встречи с Анной. Горе делает недоверчивым: она боялась упреков рассерженной старухи. Но как только старушка заснула и мрачная ночь окутала избы и площадку, Дуня взяла
на руки сына, украдкою вышла из избы, пробралась в огород и там уже дала полную волю своему отчаянию. В эту ночь
на голову и лицо младенца, который спокойно почивал
на руках ее, упала не одна горькая слеза…
— Маленечко только и не застал-то!
Всего одну недельку!
Все бы порадовался, хоть бы в руках-то подержал, касатик! — проговорила она, глядя
на письмо и обливаясь слезами. — Ваня! Сынок ты мой любезный… утеха ты моя… Ванюшка! — с горячностию подхватила она, прижимая грамотку к тощей, ввалившейся груди своей.
В ожидании этого благополучного времени они постепенно уносили из дому
все, что ни попадалось под
руку. За горшками последовал остаток муки, купленной Глебом в дешевую пору, за мукою кадки, в которых солили рыбу, и наконец не стало уже видно
на берегу площадки большой лодки и вершей.
Но в ту же минуту подле печки сверкнул синий огонек. Бледное, исхудалое лицо Дуни показалось из мрака и вслед за тем выставилась
вся ее фигура, освещенная трепетным блеском разгоревшейся лучины, которая дрожала в
руке ее. Защемив лучину в светец и придвинув его
на середину избы, она тихо отошла к люльке, висевшей
на шесте в дальнем углу.
— А ну вас, когда так! — подхватил Захар, махнув
рукою и опуская ее потом
на плечо Гришки, который казался совершенно бесчувственным ко
всему, что происходило вокруг. — Пей, душа! Али боишься, нечем будет завтра опохмелиться?.. Небось деньги еще есть! Не горюй!.. Что было, то давно сплыло! Думай не думай — не воротишь… Да и думать-то не о чем… стало,
все единственно… веселись, значит!.. Пей!.. Ну!.. — заключил Захар, придвигая штоф к приятелю.
— Ладно, далеко не убежит! — сказал Федот Кузьмич. — Пачпорта не успел захватить. Искать надо в Комареве либо в Болотове: дальше не пойдет, а может статься, и
весь в реке Оке остался… Завтра
все объявится,
на виду будет!.. Добро хошь этого-то молодца скрутили: придем не с пустыми
руками… Веди его, ребята!
Как только молодой парень исчез за откосом лощины, старик снял шапку, опустился с помощью дрожащих
рук своих
на колени и, склонив
на грудь белую свою голову,
весь отдался молитве.
Несмотря
на подслеповатость и сильное дрожание в
руках, дедушка Кондратий
все еще работал;
на коленях его лежали длинные тесьмы лык и начатый лапоть, в который, однако ж, не всегда удачно попадал он кочадыком своим.