На дворе происходила страшная суматоха. Жена Петра бегала как
полоумная из угла в угол без всякой видимой цели; старуха Анна лежала распростертая посредь двора и, заломив руки за голову, рыдала приговаривая...
Напрасно дедушка Кондратий, которого Глеб всегда уважал и слушал, напрасно старается он уговорить его, призывая на помощь душеспасительные слова, — слова старичка теперь бессильны; они действуют на Глеба, как на
полоумного человека: он слышит каждое слово дедушки, различает каждый звук его голоса, но не удерживает их в памяти.
— Ну, что ты,
полоумный! Драться, что ли, захотел! Я рази к тому говорю… Ничего не возьмешь, хуже будет… Полно тебе, — сказал Захар, — я, примерно, говорю, надо не вдруг, исподволь… Переговори, сначатия постращай, таким манером, а не то чтобы кулаками. Баба смирная: ей и того довольно — будет страх иметь!.. Она пошла на это не по злобе: так, может статься, тебя вечор запужалась…
— Оставь, пусти, хозяюшка! Неравно еще зашибет. Вишь,
полоумный какой! — заботливо сказал Захар, отслоняя одною рукою старуху, другою отталкивая Гришку.