— Я полагаю, более всего от эвтаго от табаку оно так-то у тебя пересыхает, — посмеиваясь, сказал рыбак. — Ты, вишь, и трубочку, видно, покуриваешь… на все руки горазд.
Мыташится так, попусту, воду толчет на своем озере… провались оно, пересохни совсем!» — так думал и говорил Глеб; но убеждения его не подвигали вперед дела: дедушка Кондратий оставался при своем.
Голос старушки, выражение всей фигуры изменялись с непостижимою быстротою; все существо ее мгновенно отдавалось под влияние слов и воспоминаний, которые возникали вереницами в слабой голове ее: они переходили от украденных полушубков к Дуне, от Дуни к замку у двери каморы, от замка к покойному мужу, от мужа к внучке, от внучки к Захару, от Захара к дедушке Кондратию, которого всеслезно просила она вступиться за сирот и сократить словами беспутного, потерянного парня, — от Кондратия переходили они к Ване и только что полученному письму, и вместе с этими скачками голос ее слабел или повышался, слезы лились обильными потоками или вдруг пересыхали, лицо изображало отчаяние или уныние, руки бессильно опускались или делали угрожающие жесты.
Во рту пересохло от страха, мне казалось, что с каждым шагом проклятый мальчишка отодвигается от меня всё дальше и дальше, как вдруг, каким-то чудом, я оказался прямо у него за спиной.
Он почти не помнил себя от боли в руках, тело его дрожало, как в ознобе, закушенные губы пересохли и запеклись, но юноша выпрямился, глубоко вздохнул – и обратил к балкону гневное лицо.
Горло пересохло настолько, что из него даже хрип не вырвался.
Во рту пересохло от страха, мне казалось, что с каждым шагом проклятый мальчишка отодвигается от меня всё дальше и дальше, как вдруг, каким-то чудом, я оказался прямо у него за спиной.
Он почти не помнил себя от боли в руках, тело его дрожало, как в ознобе, закушенные губы пересохли и запеклись, но юноша выпрямился, глубоко вздохнул – и обратил к балкону гневное лицо.