Ах!.. Эти речи поберечь // Вам лучше для других. // Всем вашим пыткам не извлечь // Слезу из глаз моих! // Покинув родину, друзей, // Любимого отца, // Приняв обет в душе моей // Исполнить до конца // Мой долг, — я слез не принесу // В
проклятую тюрьму — // Я гордость, гордость в нем спасу, // Я силы дам ему! // Презренье к нашим палачам, // Сознанье правоты // Опорой верной будет нам.
— Вы не можете себе представить, что это значит, — рассказывал он, хватая мои руки своими тонкими, цепкими пальцами, — пока я рисую, я, знаете, совсем забываю, что это бесцельно, бываю очень весел и даже что-то там такое свищу, и раз даже сидел за это в карцере, так как в вашей
проклятой тюрьме и свистеть нельзя.
Неточные совпадения
— Все-таки, — ослабляет
тюрьма.
Проклятое безделье! Нет ничего мучительнее. Знаешь, как много нужно работать, и — сидишь в клетке, как зверь…
Наташа(мечется почти в беспамятстве). Люди добрые… сестра моя и Васька убили! Полиция — слушай… Вот эта, сестра моя, научила… уговорила… своего любовника… вот он,
проклятый! — они убили! Берите их… судите… Возьмите и меня… в
тюрьму меня! Христа ради… в
тюрьму меня!..
«Пожалеть тебя? А ты — жалел кого-нибудь? Ты сына мучил? Дядю моего в грех втянул? Надо мной издевался? В твоём
проклятом доме никто счастлив не был, никто радости не видал. Гнилой твой дом —
тюрьма для людей».
Опять Арефа очутился в узилище, — это было четвертое по счету. Томился он в затворе монастырском у игумена Моисея, потом сидел в Усторожье у воеводы Полуекта Степаныча, потом на Баламутском заводе, а теперь попал в рудниковую
тюрьму. И все напрасно… Любя господь наказует, и нужно любя терпеть. Очень уж больно дорогой двоеданы
проклятые колотили: места живого не оставили. Прилег Арефа на соломку, сотворил молитву и восплакал. Лежит, молится и плачет.