Он сидел на постели, занимая почти треть ее. Полуодетая Софья лежала на боку, щекою на сложенных ладонях; подогнув одну ногу, другую — голую — она вытянула на колени хозяина и смотрела встречу мне, улыбаясь, странно прозрачным глазом. Хозяин, очевидно, не мешал ей, — половина ее густых волос была заплетена в косу, другая рассыпалась по красной, измятой подушке. Держа одною рукой маленькую ногу девицы около щиколотки, пальцами
другой хозяин тихонько щелкал по ногтям ее пальцев, желтым, точно янтарь.
Неточные совпадения
Все — от шестидесятилетнего Кузина до Яшки, который нанизывает крендели на мочало за два рубля от покрова до пасхи, [с 1 (14) октября до апреля — мая.] — все говорят о
хозяине с чувством, почти близким к хвастовству: вот-де какой человек Василий Семенов, найди-ка
другого такого же!
Подвизгивая, хрюкая и чавкая, йоркширы суют тупые, жадные морды в колени
хозяина, трутся о его ноги, бока, — он, тоже взвизгивая, отпихивает их одною рукой, а в
другой у него булка, и он дразнит ею боровов, то — поднося ее близко к пастям, то — отнимая, и трясется в ласковом смехе, почти совершенно похожий на них, но еще более жуткий, противный и — любопытный.
На
другой день рано утром
хозяин широко распахнул дверь из сеней в мастерскую, встал на пороге и сказал с ядовитой сладостью...
Мастерская загоготала, засвистала, все взглянули
друг на
друга ласково, ясными, довольными глазами: отодвигалась куда-то месть
хозяина за свиней, и во время его запоя можно было меньше работать.
— Про
хозяев ты говоришь опасно, и все это — глупое у тебя, от молодости лет.
Другой бы сейчас позвал околодочного, целковый ему в зубы, а тебя — в полицию.
…Первой же ночью работы в хлебной, когда я, замесив одно тесто и поставив опару для
другого, сел с книгой под лампу, — явился
хозяин, сонно щуря глаза и чмокая губами.
До встречи с ним я уже много видел грязи душевной, жестокости, глупости, — видел не мало и хорошего, настояще человечьего. Мною были прочитаны кое-какие славные книги, я знал, что люди давно и везде мечтают о
другом ладе жизни, что кое-где они пробовали — и неутомимо пробуют — осуществить свои мечты, — в душе моей давно прорезались молочные зубы недовольства существующим, и до встречи с
хозяином мне казалось, что это — достаточно крепкие зубы.
То, что
хозяин беседует со мною по ночам, придало мне в глазах крендельщиков особое значение: на меня перестали смотреть одни — как на человека беспокойного и опасного,
другие — как на блаженного и чудака; теперь большинство, неумело скрывая чувство зависти и вражды к моему благополучию, явно считало меня хитрецом и пройдохой, который сумел ловко добиться своей цели.
Дня через два, ночью, посадив хлеб в печь, я заснул и был разбужен диким визгом: в арке, на пороге крендельной, стоял
хозяин, истекая скверной руганью, — как горох из лопнувшего мешка, сыпались из него слова одно
другого грязнее.
— Это кто? — хрипло спросил
хозяин, из-под руки присматриваясь к Артему и
другую руку поднимая в уровень с его головой.
Но разбойники по местам не пошли, толпа росла, и вскоре почти вся палуба покрылась рабочими. Гомон поднялся страшный. По всему каравану рабочие
других хозяев выбегали на палубы смотреть да слушать, что деется на смолокуровских баржах. Плывшие мимо избылецкие лодки с малиной и смородиной остановились на речном стрежне, а сидевшие в них бабы с любопытством смотрели на шумевших рабочих.
Неточные совпадения
Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в тот же день спускалось оно все
другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а в
другой раз и вся четверня со всем: с коляской и кучером, так что сам
хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то есть он рассчитывал, что она не нужна, и о ней
хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше
другими лучшими землями, чем отдать ее. Обычай для меня — святыня.
— Да что ж тебе? Ну, и ступай, если захотелось! — сказал
хозяин и остановился: громко, по всей комнате раздалось храпенье Платонова, а вслед за ним Ярб захрапел еще громче. Уже давно слышался отдаленный стук в чугунные доски. Дело потянуло за полночь. Костанжогло заметил, что в самом деле пора на покой. Все разбрелись, пожелав спокойного сна
друг другу, и не замедлили им воспользоваться.
И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами и бойким бородатым
хозяином, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пешеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями, калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные и по ту сторону и по
другую, помещичьи рыдваны, [Рыдван — в старину: большая дорожная карета.] солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане, пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без конца…
Потом пили какой-то бальзам, носивший такое имя, которое даже трудно было припомнить, да и сам
хозяин в
другой раз назвал его уже
другим именем.