Неточные совпадения
Он был владельцем канатного завода, имел в городе у пристаней лавочку. В этой лавочке, до потолка заваленной канатом, веревкой, пенькой и паклей, у
него была маленькая каморка со стеклянной скрипучей дверью. В каморке стоял большой, старый, уродливый стол, перед
ним — глубокое кресло, и в
нем Маякин сидел целыми днями, попивая чай, читая «Московские ведомости».
Среди купечества
он пользовался уважением, славой «мозгового» человека и очень любил ставить на вид древность своей породы, говоря сиплым голосом...
Из воды смотрят вершины деревьев, иногда целые купы
их затоплены разливом и стоят
среди волн, как острова.
Первый раз в жизни находясь
среди таких парадных людей,
он видел, что
они и едят и говорят — всё делают лучше
его, и чувствовал, что от Медынской, сидевшей как раз против
него,
его отделяет не стол, а высокая гора.
Через минуту
он, свободно вздыхая, сидел в своей коляске и думал о том, что
среди этих господ
ему не место.
Он прошел в одну из маленьких комнат дома с двумя окнами в палисадник.
Среди нее стоял овальный стол,
его окружали старинные стулья, обитые кожей, в одном простенке висели часы в длинном ящике со стеклянной дверью, в углу стояла горка с серебром.
Его выходка на поминках по отце распространилась
среди купечества и создала
ему нелестную репутацию. Бывая на бирже,
он замечал, что все на
него поглядывают недоброжелательно и говорят с
ним как-то особенно. Раз даже
он услыхал за спиной у себя негромкий, но презрительный возглас...
…Фома в это время был верст за четыреста в деревенской избе, на берегу Волги.
Он только что проснулся и, лежа
среди избы, на ворохе свежего сена, смотрел угрюмо в окно, на небо, покрытое серыми, лохматыми тучами.
Обидно было
ему чувствовать себя лишним
среди людей, и чем больше
он присматривался к
ним, тем более крепла эта обида.
Чем дальше шло дело — тем тяжелей и обидней было
ему видеть себя лишним
среди спокойно-уверенных в своей силе людей, готовых поднять для
него несколько десятков тысяч пудов со дна реки.
Ему хотелось, чтоб
их постигла неудача, чтобы все
они сконфузились пред
ним, в голове
его мелькала злая мысль...
Фома, стоя на груде каната, смотрел через головы рабочих и видел:
среди барж, борт о борт с
ними, явилась третья, черная, скользкая, опутанная цепями. Всю ее покоробило, она точно вспухла от какой-то страшной болезни и, немощная, неуклюжая, повисла над водой между своих подруг, опираясь на
них. Сломанная мачта печально торчала посреди нее; по палубе текли красноватые струи воды, похожей на кровь. Всюду на палубе лежали груды железа, мокрые обломки дерева.
Пароход шипел и вздрагивал, подваливая бортом к конторке, усеянной ярко одетой толпой народа, и Фоме казалось, что
он видит
среди разнообразных лиц и фигур кого-то знакомого, кто как будто все прячется за спины других, но не сводит с
него глаз.
Из темных уст старика забила трепетной, блестящей струей знакомая Фоме уверенная, бойкая речь.
Он не слушал, охваченный думой о свободе, которая казалась
ему так просто возможной. Эта дума впилась
ему в мозг, и в груди
его все крепло желание порвать связь свою с мутной и скучной жизнью, с крестным, пароходами, кутежами — со всем,
среди чего
ему было душно жить.
В дешевых трактирах около
него вились ястребами парикмахеры, маркеры, какие-то чиновники, певчие;
среди этих людей
он чувствовал себя лучше, свободнее, —
они были менее развратны, проще понимались
им, порою
они проявляли здоровые, сильные чувства, и всегда в
них было больше чего-то человеческого.
Фома видел
среди толпы знакомые
ему лица: вот отец ломит куда-то, могуче расталкивая и опрокидывая всех на пути своем, прет на все грудью и громогласно хохочет… и исчезает, проваливаясь под ноги людей.
Теперь, бросив говорить о себе, Ежов заговорил иным тоном, спокойнее. Голос
его звучал твердо и уверенно, лицо стало важно и строго.
Он стоял
среди комнаты, подняв руку с вытянутым пальцем, и говорил, точно читал...
У Ежова на диване сидел лохматый человек в блузе, в серых штанах. Лицо у
него было темное, точно копченое, глаза неподвижные и сердитые, над толстыми губами торчали щетинистые солдатские усы. Сидел
он на диване с ногами, обняв
их большущими ручищами и положив на колени подбородок. Ежов уселся боком в кресле, перекинув ноги через
его ручку.
Среди книг и бумаг на столе стояла бутылка водки, в комнате пахло соленой рыбой.
Фома, которого крестный привел на торжество после долгих увещаний, — не нашел себе товарища
среди этих неприятных
ему людей и одиноко держался в стороне от
них, угрюмый и бледный.
Фома оттолкнулся от стола, выпрямился и, все улыбаясь, слушал ласковые, увещевающие речи.
Среди этих солидных людей
он был самый молодой и красивый. Стройная фигура
его, обтянутая сюртуком, выгодно выделялась из кучи жирных тел с толстыми животами. Смуглое лицо с большими глазами было правильнее и свежее обрюзглых, красных рож.
Он выпятил грудь вперед, стиснул зубы и, распахнув полы сюртука, сунул руки в карманы.
Купцы один за другим подвигались к Фоме, и на лицах
их он видел гнев, любопытство, злорадное чувство удовольствия, боязнь… Кто-то из тех скромных людей,
среди которых
он сидел, шептал Фоме...
Точно так же, как пчелы, теперь вившиеся вокруг него, угрожавшие ему и развлекавшие его, лишали его полного физического спокойствия, заставляли его сжиматься, избегая их, так точно заботы, обступив его с той минуты, как он сел в тележку, лишали его свободы душевной; но это продолжалось только до тех пор, пока он был
среди них. Как, несмотря на пчел, телесная сила была вся цела в нем, так и цела была вновь сознанная им его духовная сила.
Неточные совпадения
Да черт
его со временем // Нанес-таки на барина: // Везет Агап бревно // (Вишь, мало ночи глупому, // Так воровать отправился // Лес —
среди бела дня!),
Вошла — и все я вспомнила: // Свечами воску ярого // Обставлен,
среди горенки // Дубовый стол стоял, // На
нем гробочек крохотный // Прикрыт камчатной скатертью, // Икона в головах…
Мельком, словно во сне, припоминались некоторым старикам примеры из истории, а в особенности из эпохи, когда градоначальствовал Бородавкин, который навел в город оловянных солдатиков и однажды, в минуту безумной отваги, скомандовал
им:"Ломай!"Но ведь тогда все-таки была война, а теперь… без всякого повода…
среди глубокого земского мира…
Угрюм-Бурчеев мерным шагом ходил
среди всеобщего опустошения, и на губах
его играла та же самая улыбка, которая озарила лицо
его в ту минуту, когда
он, в порыве начальстволюбия, отрубил себе указательный палец правой руки.
Скоро, однако ж, и в надзвездном мире сделалось душно; тогда
он удалился в уединенную комнату и, усевшись
среди зелени померанцев и миртов, впал в забытье.