Бросив картуз на палубу, подрядчик
поднял лицо к небу и стал истово креститься. И все мужики, подняв головы к тучам, тоже начали широко размахивать руками, осеняя груди знамением креста. Иные молились вслух; глухой, подавленный ропот примешался к шуму волн...
Неточные совпадения
Он вздрагивал весь, стоя против нее, и оглядывал ее с ног до головы укоризненным взглядом. Теперь слова выходили из груди у него свободно, говорил он негромко, но сильно, и ему было приятно говорить. Женщина,
подняв голову, всматривалась в
лицо ему широко открытыми глазами. Губы у нее вздрагивали, и резкие морщинки явились на углах их.
Та тотчас погладила рукой горло и уставилась круглыми глазами в
лицо сестры. Саша встала на ноги, оперлась рукой о стол и,
подняв голову, сильным, почти мужским голосом певуче заговорила...
Старик долго не отвечал дочери, задумчиво барабаня пальцами по столу и рассматривая свое
лицо, отраженное в ярко начищенной меди самовара. Потом,
подняв голову, он прищурил глаза и внушительно, с азартом сказал...
Женщина
подняла голову с подушки, заглянула в
лицо Фомы и снова легла, говоря...
Она в это время, сидя на лавке, надевала чулки, но при его словах
подняла голову и уставилась в
лицо ему строгими глазами.
У борта пристани, втиснувшись между двух грузных женщин, стоял Яков Маякин и с ехидной вежливостью помахивал в воздухе картузом,
подняв кверху иконописное
лицо. Бородка у него вздрагивала, лысина блестела, и глазки сверлили Фому, как буравчики...
И он снова цеплялся за плечи Фомы и лез на грудь к нему,
поднимая к его
лицу свою круглую, черную, гладко остриженную голову, неустанно вертевшуюся на его плечах во все стороны, так что Фома не мог рассмотреть его
лица, сердился на него за это и все отталкивал его от себя, раздраженно вскрикивая...
Теперь, бросив говорить о себе, Ежов заговорил иным тоном, спокойнее. Голос его звучал твердо и уверенно,
лицо стало важно и строго. Он стоял среди комнаты,
подняв руку с вытянутым пальцем, и говорил, точно читал...
Старик замолчал, прочитал про себя послание сына, положил его на стол и, высоко
подняв брови, с удивленным
лицом молча прошелся по комнате. Потом снова прочитал письмо, задумчиво постукал пальцами по столу и изрек...
И,
подняв кверху свое толстое и красное, счастливое
лицо, он крикнул капитану, уже стоявшему на мостике у рупора...
А иногда вдруг останавливался среди комнаты или у окна и долго стоял, закрыв глаза,
подняв лицо, остолбеневший, безмолвный.
Александра Петровна неожиданно
подняла лицо от работы и быстро, с тревожным выражением повернула его к окну. Ромашову показалось, что она смотрит прямо ему в глаза. У него от испуга сжалось и похолодело сердце, и он поспешно отпрянул за выступ стены. На одну минуту ему стало совестно. Он уже почти готов был вернуться домой, но преодолел себя и через калитку прошел в кухню.
Неточные совпадения
Наконец Манилов
поднял трубку с чубуком и поглядел снизу ему в
лицо, стараясь высмотреть, не видно ли какой усмешки на губах его, не пошутил ли он; но ничего не было видно такого, напротив,
лицо даже казалось степеннее обыкновенного; потом подумал, не спятил ли гость как-нибудь невзначай с ума, и со страхом посмотрел на него пристально; но глаза гостя были совершенно ясны, не было в них дикого, беспокойного огня, какой бегает в глазах сумасшедшего человека, все было прилично и в порядке.
— Да ведь соболезнование в карман не положишь, — сказал Плюшкин. — Вот возле меня живет капитан; черт знает его, откуда взялся, говорит — родственник: «Дядюшка, дядюшка!» — и в руку целует, а как начнет соболезновать, вой такой
подымет, что уши береги. С
лица весь красный: пеннику, чай, насмерть придерживается. Верно, спустил денежки, служа в офицерах, или театральная актриса выманила, так вот он теперь и соболезнует!
Чичиков
поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на «юс», но постарался тот же час привесть
лицо в обыкновенное положение.
Она
подняла на меня томный, глубокий взор и покачала головой; ее губы хотели проговорить что-то — и не могли; глаза наполнились слезами; она опустилась в кресла и закрыла
лицо руками.
Я подошел ближе и спрятался за угол галереи. В эту минуту Грушницкий уронил свой стакан на песок и усиливался нагнуться, чтоб его
поднять: больная нога ему мешала. Бежняжка! как он ухитрялся, опираясь на костыль, и все напрасно. Выразительное
лицо его в самом деле изображало страдание.