Неточные совпадения
И вот однажды Фома был пойман руками штабс-капитана Чумакова, маленького и худенького старика. Неслышно подкравшись
к мальчику, укладывавшему сорванные яблоки за пазуху рубахи, старик вцепился ему в
плечи и грозно закричал...
Фома подошел
к отцу, сидевшему на стуле, и стал между колен у него, а Игнат положил ему руки на
плечи и, усмехаясь, заглянул в его глаза.
Спустившись в трюмы, бабы насыпали рожь в мешки, мужики, вскидывая мешки на
плечи, бегом бегали по сходням на берег, а от берега
к селу медленно потянулись подводы, тяжело нагруженные долгожданным хлебом.
Его жест смутил Фому, он поднялся из-за стола и, отойдя
к перилам, стал смотреть на палубу баржи, покрытую бойко работавшей толпой людей. Шум опьянял его, и то смутное, что бродило в его душе, определилось в могучее желание самому работать, иметь сказочную силу, огромные
плечи и сразу положить на них сотню мешков ржи, чтоб все удивились ему…
Она сидела у борта на палубе и, прислонясь головой
к куче каната, плакала. Фома видел, как дрожали белые комья ее обнаженных
плеч, слышал тяжелые вздохи, ему стало тяжело.
Однако он изменил отношение
к ней, когда увидал ее в коляске сидящей рядом с толстым барином в серой шляпе и с длинными косичками волос на
плечах.
Вслед за тем голова Игната откачнулась на
плечо, а его грузное тело медленно поползло с кресла на землю, точно земля властно потянула его
к себе.
Фома передернул
плечами и пошел
к дверям, громко сказав...
Господин с бакенбардами сидел рядом с молоденькой девушкой, полной, свежей и, не умолкая, звонко хохотавшей над тем, что он, склонясь
к плечу ее, шептал ей в ухо.
Фома приподнял
плечи, шагнул
к нему… И вдруг в голове его вспыхнула одна мысль. Он злорадно усмехнулся и тихо спросил Степана...
Вскинув руки
к голове, она порывисто распустила волосы, и, когда они тяжелыми черными прядями рассыпались по
плечам ее, — женщина гордо тряхнула головой и с презрением сказала...
Русый и кудрявый парень с расстегнутым воротом рубахи то и дело пробегал мимо него то с доской на
плече, то с топором в руке; он подпрыгивал, как разыгравшийся козел, рассыпал вокруг себя веселый, звонкий смех, шутки, крепкую ругань и работал без устали, помогая то одному, то другому, быстро и ловко бегая по палубе, заваленной щепами и деревом. Фома упорно следил за ним и чувствовал зависть
к этому парню.
Ей стало жалко его, когда она увидала, как тоскливо и уныло смотрят острые, зеленые глаза, и, когда он сел за обеденный стол, порывисто подошла
к нему, положила руки на
плечи ему и, заглядывая в лицо, ласково и тревожно спросила...
И он снова цеплялся за
плечи Фомы и лез на грудь
к нему, поднимая
к его лицу свою круглую, черную, гладко остриженную голову, неустанно вертевшуюся на его
плечах во все стороны, так что Фома не мог рассмотреть его лица, сердился на него за это и все отталкивал его от себя, раздраженно вскрикивая...
— Я? Все равно мне… Я
к тому, что барственно как-то, когда сигара… Я просто так сказал, — смешно мне… Этакий солидный старичина, борода по-иностранному, сигара в зубах… Кто такой? Мой сынишка — хе-хе-хе! — Старик толкнул Тараса в
плечо и отскочил от него, как бы испугавшись, — не рано ли он радуется, так ли, как надо, относится
к этому полуседому человеку? И он пытливо и подозрительно заглянул в большие, окруженные желтоватыми припухлостями, глаза сына.
— Круши! — взревел Фома, вскочив с дивана и хватая Ежова за
плечи. Сверкающими глазами он заглядывал в лицо Ежова, наклонясь
к нему, и с тоской, с горестью почти застонал: — Э-эх! Николка… Милый, жаль мне тебя до смерти! Так жаль — сказать не могу!
Ежов, подняв
плечи, подошел
к столу, налил половину чайного стакана водки, проглотил ее и сел у стола, низко опустив голову. С минуту молчали. Потом Фома робко и негромко сказал...
Как бы себя не помня, она вскочила и, ломая руки, дошла до средины комнаты; но быстро воротилась и села опять подле него, почти прикасаясь к нему
плечом к плечу. Вдруг, точно пронзенная, она вздрогнула, вскрикнула и бросилась, сама не зная для чего, перед ним на колени.
Я видел сам, как в конце залы, за эстрадой, была временно и наскоро устроена особая загородка, в которую впустили всех этих съехавшихся юристов, и они почли себя даже счастливыми, что могли тут хоть стоять, потому что стулья, чтобы выгадать место, были из этой загородки совсем вынесены, и вся набравшаяся толпа простояла все «дело» густо сомкнувшеюся кучей,
плечом к плечу.
Неточные совпадения
Татьяна то вздохнет, то охнет; // Письмо дрожит в ее руке; // Облатка розовая сохнет // На воспаленном языке. //
К плечу головушкой склонилась. // Сорочка легкая спустилась // С ее прелестного
плеча… // Но вот уж лунного луча // Сиянье гаснет. Там долина // Сквозь пар яснеет. Там поток // Засеребрился; там рожок // Пастуший будит селянина. // Вот утро: встали все давно, // Моей Татьяне всё равно.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги
плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем
к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж
к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты
к ним на той неделе зван. —
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И день и ночь проводит он. // Ума не внемля строгим пеням, //
К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый на
плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
К ней дамы подвигались ближе; // Старушки улыбались ей; // Мужчины кланялися ниже, // Ловили взор ее очей; // Девицы проходили тише // Пред ней по зале; и всех выше // И нос и
плечи подымал // Вошедший с нею генерал. // Никто б не мог ее прекрасной // Назвать; но с головы до ног // Никто бы в ней найти не мог // Того, что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar. (Не могу…
Мое! — сказал Евгений грозно, // И шайка вся сокрылась вдруг; // Осталася во тьме морозной // Младая дева с ним сам-друг; // Онегин тихо увлекает // Татьяну в угол и слагает // Ее на шаткую скамью // И клонит голову свою //
К ней на
плечо; вдруг Ольга входит, // За нею Ленский; свет блеснул, // Онегин руку замахнул, // И дико он очами бродит, // И незваных гостей бранит; // Татьяна чуть жива лежит.