Неточные совпадения
Смолин, аккуратно вытиравший тряпкой
пальцы, испачканные мелом, положил тряпку, не взглянув
на Фому, окончил задачу и снова стал вытирать руки, а Ежов, улыбаясь и подпрыгивая
на ходу, отправился
на свое место.
А Маякин сидел рядом с городским головой, быстро вертел вилкой в воздухе и все что-то говорил ему, играя морщинами. Голова, седой и краснорожий человек с короткой шеей, смотрел
на него быком с упорным вниманием и порой утвердительно стукал большим
пальцем по краю стола. Оживленный говор и смех заглушали бойкую речь крестного, и Фома не мог расслышать ни слова из нее, тем более что в ушах его все время неустанно звенел тенорок секретаря...
Люба быстро встала и, бросив полотенце из рук
на спинку стула, ушла… Отец, сощурив глаза, досмотрел ей вслед, побарабанил
пальцами по столу и заговорил...
И, произнося раздельно и утвердительно слова свои, старик Ананий четырежды стукнул
пальцем по столу. Лицо его сияло злым торжеством, грудь высоко вздымалась, серебряные волосы бороды шевелились
на ней. Фоме жутко стало слушать его речи, в них звучала непоколебимая вера, и сила веры этой смущала Фому. Он уже забыл все то, что знал о старике и во что еще недавно верил как в правду.
Она ничего не сказала
на это, а лишь опустила голову и стала медленно перебирать
пальцами кружево полотенца.
Его схватили сзади за талию и плечи, схватили за руку и гнут ее, ломают, кто-то давит ему
пальцы на ноге, но он ничего не видал, следя налитыми кровью глазами за темной и тяжелой массой, стонавшей, извиваясь под его рукой…
Инстинктивно Фома бросился грудью
на бревна плота и протянул руки вперед, свесив над водой голову. Прошло несколько невероятно долгих секунд… Холодные, мокрые
пальцы схватили его за руки, темные глаза блеснули перед ним…
Яков Маякин остался в трактире один. Он сидел за столом и, наклонясь над ним, рисовал
на подносе узоры, макая дрожащий
палец в пролитый квас. Острая голова его опускалась все ниже над столом, как будто он не мог понять того, что чертил
на подносе его сухой
палец.
Оставшись одна, Любовь бросила работу и прислонилась к спинке стула, плотно закрыв глаза. Крепко сжатые руки ее лежали
на коленях, и
пальцы их хрустели. Полная горечью оскорбленного самолюбия, она чувствовала жуткий страх пред будущим и безмолвно молилась...
Старик замолчал, прочитал про себя послание сына, положил его
на стол и, высоко подняв брови, с удивленным лицом молча прошелся по комнате. Потом снова прочитал письмо, задумчиво постукал
пальцами по столу и изрек...
Тарас играл чайной ложкой, вертя ее между
пальцами, и исподлобья поглядывал
на них.
Тарас смотрел
на Фому равнодушно и спокойно. Смотрел, молчал и тихо постукивал
пальцами по краю стола. Любовь беспокойно вертелась
на стуле. Маятник часов глухим, вздыхающим звуком отбивал секунды. И сердце Фомы билось медленно и тяжко, чувствуя, что здесь никто не откликнется теплым словом
на его тяжелое недоумение.
А Макар Бобров, директор купеческого банка, стал подпевать приятным баском, отбивая такт
пальцами на своем огромном животе...
Там, упираясь руками о стол, стоял Фома. Оскалив зубы, он молча оглядывал купечество горящими, широко раскрытыми глазами. Нижняя челюсть у него тряслась, плечи вздрагивали, и
пальцы рук, крепко вцепившись в край стола, судорожно царапали скатерть. При виде его по-волчьи злого лица и этой гневной позы купечество вновь замолчало
на секунду.
Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето, отец, больной человек, в длинном сюртуке на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на босую ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в руках, чернилами
на пальцах и даже на губах, вечная пропись перед глазами: «не лги, послушествуй старшим и носи добродетель в сердце»; вечный шарк и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал к букве какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память.
— А я, ей-богу, думал, что это сам воевода. Ай, ай, ай!.. — при этом жид покрутил головою и расставил пальцы. — Ай, какой важный вид! Ей-богу, полковник, совсем полковник! Вот еще бы только
на палец прибавить, то и полковник! Нужно бы пана посадить на жеребца, такого скорого, как муха, да и пусть муштрует полки!
Неточные совпадения
Задумчивость, ее подруга // От самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные
пальцы // Не знали игл; склонясь
на пяльцы, // Узором шелковым она // Не оживляла полотна. // Охоты властвовать примета, // С послушной куклою дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки своей.
И страшно ей; и торопливо // Татьяна силится бежать: // Нельзя никак; нетерпеливо // Метаясь, хочет закричать: // Не может; дверь толкнул Евгений, // И взорам адских привидений // Явилась дева; ярый смех // Раздался дико; очи всех, // Копыта, хоботы кривые, // Хвосты хохлатые, клыки, // Усы, кровавы языки, // Рога и
пальцы костяные, // Всё указует
на нее, // И все кричат: мое! мое!
— Вот посмотрите, батюшка, какая рожа! — сказал Плюшкин Чичикову, указывая
пальцем на лицо Прошки.
— Вот
на этом поле, — сказал Ноздрев, указывая
пальцем на поле, — русаков такая гибель, что земли не видно; я сам своими руками поймал одного за задние ноги.
— Говоря это, Ноздрев показал
пальцем на своего товарища.