Горький укор, ядовитое презрение выразились на
лице старика. С шумом оттолкнув от стола свое кресло, он вскочил с него и, заложив руки за спину, мелкими шагами стал бегать по комнате, потряхивая головой и что-то говоря про себя злым, свистящим шепотом… Любовь, бледная от волнения и обиды, чувствуя себя глупой и беспомощной пред ним, вслушивалась в его шепот, и сердце ее трепетно билось.
Неточные совпадения
Голос
старика прерывался, худое
лицо было строго, от одежд его пахло ладаном.
Голос
старика странно задребезжал и заскрипел. Его
лицо перекосилось, губы растянулись в большую гримасу и дрожали, морщины съежились, и по ним из маленьких глаз текли слезы, мелкие и частые. Он был так трогательно жалок и не похож сам на себя, что Фома остановился, прижал его к себе с нежностью сильного и тревожно крикнул...
От смеха морщины
старика дрожали, каждую секунду изменяя выражение
лица; сухие и тонкие губы его прыгали, растягивались и обнажали черные обломки зубов, а рыжая бородка точно огнем пылала, и звук смеха был похож на визг ржавых петель.
Коридорный, маленький человек с бледным, стертым
лицом, внес самовар и быстро, мелкими шагами убежал из номера.
Старик разбирал на подоконнике какие-то узелки и говорил, не глядя на Фому...
И, произнося раздельно и утвердительно слова свои,
старик Ананий четырежды стукнул пальцем по столу.
Лицо его сияло злым торжеством, грудь высоко вздымалась, серебряные волосы бороды шевелились на ней. Фоме жутко стало слушать его речи, в них звучала непоколебимая вера, и сила веры этой смущала Фому. Он уже забыл все то, что знал о
старике и во что еще недавно верил как в правду.
Фома смотрел на Щурова и удивлялся. Это был совсем не тот
старик, что недавно еще говорил словами прозорливца речи о дьяволе… И
лицо и глаза у него тогда другие были, — а теперь он смотрел жестко, безжалостно, и на щеках, около ноздрей, жадно вздрагивали какие-то жилки. Фома видел, что, если не заплатить ему в срок, — он действительно тотчас же опорочит фирму протестом векселей…
Глаза
старика блестели раздраженно и злобно, губы презрительно кривились, и морщины темного
лица вздрагивали.
Старик долго не отвечал дочери, задумчиво барабаня пальцами по столу и рассматривая свое
лицо, отраженное в ярко начищенной меди самовара. Потом, подняв голову, он прищурил глаза и внушительно, с азартом сказал...
Его поклон доставил Маякину, должно быть, большое удовольствие, —
старик как-то весь извился, затопал ногами, и
лицо его осветилось ядовитой улыбкой.
После ссоры с Фомой Маякин вернулся к себе угрюмо-задумчивым. Глазки его блестели сухо, и весь он выпрямился, как туго натянутая струна. Морщины болезненно съежились,
лицо как будто стало еще меньше и темней, и когда Любовь увидала его таким — ей показалось, что он серьезно болен. Молчаливый
старик нервно метался по комнате, бросая дочери в ответ на ее вопросы сухие, краткие слова, и, наконец, прямо крикнул ей...
И
старик, за минуту пред тем упавший духом до жалоб, в тоске метавшийся по комнате, как мышь в мышеловке, теперь с озабоченным
лицом, спокойно и твердо снова подошел к столу, тщательно уставил около него свое кресло и сел, говоря...
Старик замолчал, прочитал про себя послание сына, положил его на стол и, высоко подняв брови, с удивленным
лицом молча прошелся по комнате. Потом снова прочитал письмо, задумчиво постукал пальцами по столу и изрек...
Старик старался говорить спокойно, с пренебрежительной усмешкой, но усмешка не выходила на
лице у него, морщины возбужденно вздрагивали, и глазки сверкали как-то особенно.
— Надо мне идти к
старику!.. — сморщив
лицо, сказал Фома.
Тарас задумался и помолчал.
Старик взглянул на его грустное
лицо.
Ошеломленный буйным натиском, Фома растерялся, не зная, что сказать
старику в ответ на его шумную похвальбу. Он видел, что Тарас, спокойно покуривая свою сигару, смотрит на отца и углы его губ вздрагивают от улыбки.
Лицо у него снисходительно-довольное, и вся фигура барски гордая. Он как бы забавлялся радостью
старика…
И снова, точно испуганный и отрезвленный какой-то мыслью,
старик уставился в
лицо сына испытующими глазами. А через несколько минут обстоятельные, но краткие ответы Тараса опять возбудили в нем шумную радость. Фома все слушал и присматривался, смирно посиживая в своем углу.
Неточные совпадения
Тут был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые
лица, // Необходимые глупцы; // Тут были дамы пожилые // В чепцах и в розах, с виду злые; // Тут было несколько девиц, // Не улыбающихся
лиц; // Тут был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут был в душистых сединах //
Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Лицо его не представляло ничего особенного; оно было почти такое же, как у многих худощавых
стариков, один подбородок только выступал очень далеко вперед, так что он должен был всякий раз закрывать его платком, чтобы не заплевать; маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей, как мыши, когда, высунувши из темных нор остренькие морды, насторожа уши и моргая усом, они высматривают, не затаился ли где кот или шалун мальчишка, и нюхают подозрительно самый воздух.
Грушницкий не вынес этого удара; как все мальчики, он имеет претензию быть
стариком; он думает, что на его
лице глубокие следы страстей заменяют отпечаток лет. Он на меня бросил бешеный взгляд, топнул ногою и отошел прочь.
…Он бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слезы текут. Один из секущих задевает его по
лицу; он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому
старику с седою бородой, который качает головой и осуждает все это. Одна баба берет его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке. Та уже при последних усилиях, но еще раз начинает лягаться.
Приезжали князь и княгиня с семейством: князь, седой
старик, с выцветшим пергаментным
лицом, тусклыми навыкате глазами и большим плешивым лбом, с тремя звездами, с золотой табакеркой, с тростью с яхонтовым набалдашником, в бархатных сапогах; княгиня — величественная красотой, ростом и объемом женщина, к которой, кажется, никогда никто не подходил близко, не обнял, не поцеловал ее, даже сам князь, хотя у ней было пятеро детей.