Неточные совпадения
За девять лет супружества жена родила ему четырех дочерей, но
все они умерли. С трепетом ожидая рождения, Игнат мало горевал об их смерти — они были не нужны ему. Жену он бил уже на второй год свадьбы, бил сначала под пьяную руку
и без злобы, а просто по пословице: «люби жену — как душу, тряси ее — как грушу»; но после
каждых родов у него, обманутого в ожиданиях, разгоралась ненависть к жене,
и он уже бил ее с наслаждением, за то, что она не родит ему сына.
Человек с
каждой минутой
все рос; дорастая до неба, он погружал свои темные руки в облака
и, разрывая их, кричал страшным голосом...
…Вновь жизнь его потекла медленно
и однообразно. Сохранив по отношению к сыну тон добродушно-насмешливый
и поощрительный, отец в общем стал относиться к нему строже, ставя ему на вид
каждую мелочь
и все чаще напоминая, что он воспитывал его свободно, ни в чем не стеснял, никогда не бил.
— Прежде
всего, Фома, уж ежели ты живешь на сей земле, то обязан надо
всем происходящим вокруг тебя думать. Зачем? А дабы от неразумия твоего не потерпеть тебе
и не мог ты повредить людям по глупости твоей. Теперь: у
каждого человеческого дела два лица, Фома. Одно на виду у
всех — это фальшивое, другое спрятано — оно-то
и есть настоящее. Его
и нужно уметь найти, дабы понять смысл дела… Вот, к примеру, дома ночлежные, трудолюбивые, богадельни
и прочие такие учреждения. Сообрази — на что они?
Двойственное отношение к Маякину
все укреплялось у Фомы: слушая его речи внимательно
и с жадным любопытством, он чувствовал, что
каждая встреча с крестным увеличивает в нем неприязненное чувство к старику.
Фома покраснел, наклонил голову
и начал говорить ей глухо
и так, точно выталкивая слова из-под земли
и каждое слово
весило несколько пудов.
Его глаза разгорались,
и с
каждым словом голос становился горячей
и громче. Она качнулась
всем корпусом вперед
и тревожно сказала...
Он ощущал приятное, ласкавшее его чувство, видя, как плот тихо колеблется на воде
и уходит от него с
каждой секундой
все дальше.
Во тьме
и в шуме, окружавшем его, он смутно видел, что вместе с ним несутся еще какие-то люди,
каждый день — новые, но
все одинаково жалкие, противные.
Эта картина укрепилась в голове Фомы
и каждый раз
все более яркая, огромная, живая возникала пред ним, возбуждая в груди его неопределимое чувство, в которое, как ручьи в реку, вливались
и страх,
и возмущение,
и жалость,
и злоба,
и еще многое.
С
каждым днем он
все больше убеждался, что они — бессмысленнее
и всячески хуже его, что они — не господа жизни, а лакеи ее
и что она вертит ими, как хочет, гнет
и ломает их, как ей угодно.
— Молчи уж! — грубо крикнул на нее старик. — Даже того не видишь, что из
каждого человека явно наружу прет… Как могут быть
все счастливы
и равны, если
каждый хочет выше другого быть? Даже нищий свою гордость имеет
и пред другими чем-нибудь всегда хвастается… Мал ребенок —
и тот хочет первым в товарищах быть…
И никогда человек человеку не уступит — дураки только это думают… У
каждого — душа своя… только тех, кто души своей не любит, можно обтесать под одну мерку… Эх ты!.. Начиталась, нажралась дряни…
— Нужда, девка! Нужда — сила, стальной прут в пружину гнет, а сталь — упориста! Тарас? Поглядим! Человек ценен по сопротивлению своему силе жизни, — ежели не она его, а он ее на свой лад крутит, — мое ему почтение! Э-эх, стар я! А жизнь-то теперь куда как бойка стала! Интересу в ней — с
каждым годом
все прибавляется, —
все больше смаку в ней! Так бы
и жил
все, так бы
все и действовал!..
— Я — не мечтаю, я — высчитываю со
всей точностью, возможной в наших русских условиях, — внушительно сказал Смолин. — Производитель должен быть строго трезв, как механик, создающий машину… Нужно принимать в расчет трение
каждого самомалейшего винтика, если ты хочешь делать серьезное дело серьезно. Я могу дать вам для прочтения составленную мною записочку, основанную мной на личном изучении скотоводства
и потребления мяса в России…
Из
каждого впечатления у Фомы сейчас же выделялась колкая мысль об его неспособности к жизни.
Все, на чем останавливалось его внимание, имело что-то обидное для него,
и это обидное кирпичом ложилось на грудь ему.
Раздавались протестующие восклицания, но негромкие, краткие,
и каждый раз, когда Фома выкрикивал чье-либо имя, —
все молчали
и слушали
и злорадно, искоса поглядывали в сторону обличаемого товарища.
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду
всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, //
И сани,
и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, //
И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали //
И им сулили
каждый год // Мужьев военных
и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов
и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, //
И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; //
И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился
и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Все было у них придумано
и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно,
и никак не дальше;
каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное
все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но
и основательность; ибо прежде
всего расспросил он, сколько у
каждого из них душ крестьян
и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя
и отчество.
На другой же день пугнул он
всех до одного, потребовал отчеты, увидел недочеты, на
каждом шагу недостающие суммы, заметил в ту же минуту дома красивой гражданской архитектуры,
и пошла переборка.