— А в овраге спугнули мы сову, — рассказывал мальчик. — Вот потеха-то была! Полетела это она, да с разлету о дерево — трах! даже запищала, жалобно таково… А мы ее опять спугнули, она опять поднялась и все так же — полетит, полетит, да на что-нибудь и наткнется, — так от нее перья и сыплются!.. Уж она трепалась, трепалась по оврагу-то… насилу где-то спряталась… мы и искать не стали, жаль стало, избилась вся… Она, тятя, совсем слепая днем-то?
Кто это? Не тятя ли покойник перед нею? Его глаза, ласковые, добрые, сияют в полутьме клироса ей, Дуне. Его большая тяжелая рука ложится на ее стриженную гладким шариком головку. Он! Как есть, он!
– Пояс-то тётка подарила… рубаху – мама… тятя обещал картуз, да не привёз пока из города… продержали, вишь долго на базаре… ну, лавки-то и заперли… потом привезёт, как поедет опять в город…
– Пояс-то тётка подарила… рубаху – мама… тятя обещал картуз, да не привёз пока из города… продержали, вишь долго на базаре… ну, лавки-то и заперли… потом привезёт, как поедет опять в город…
И вскоре выяснил, что любимый тятя и в самом не вернулся из плавания, в которое он ушёл ещё четыре месяца тому назад.