Неточные совпадения
— Так ее!.. Ну-ка еще… жми-дави!..
Ну, еще разок!..
— Ничего! Еще сто наживем!.. Ты гляди, как работает Волга-то! Здорово? Она, матушка, всю землю может разворотить, как творог ножом, — гляди! Вот те «Боярыня» моя! Всего одну воду поплавала…
Ну, справим, что ли, поминки ей?
—
Ну, чего ж жалеть? Волга дала, Волга и взяла… Чай, не руки мне оторвало…
— Пароход? Пароход — жалко было, точно…
Ну, да ведь это глупость одна — жалость! Какой толк? Плачь, пожалуй: слезы пожара не потушат. Пускай их — пароходы горят. И — хоть всё сгори — плевать! Горела бы душа к работе… так ли?
— Это ты напрасно! Тут все самое настоящее… вещь все дорогая, прочная!.. Но — захочешь — все сожгу, распродам, раздарю и — новое заведу!
Ну, желаешь?
—
Ну, молоканка, что нос повесила? Ходит — ровно по стеклу смотрит — будто душу чью-то загубила! Баба ты такая ядреная, а вкуса у тебя нет ни к чему, — дуреха!
—
Ну, что это ты, батюшка!..
— Ну-ка, мать, дай-ка сюда Библию-то…
— Я — купец! — строго сказал Игнат, но, подумав, добродушно улыбнулся и добавил: — А ты — дурашка!.. Я хлебом торгую, пароходами работаю, — видал «Ермака»?
Ну вот, это мой пароход… И твой…
—
Ну, я куплю тебе маленький, докуда ты сам маленький, — ладно?
—
Ну вот, как он… только богаче я, денег у меня больше, чем у Федора…
—
Ну… и еще больше бывает…
—
Ну, говорю ведь — не был! Экой ты какой… Разве хорошо — разбойником быть? Они… грешники все, разбойники-то. В бога не веруют… церкви грабят… их проклинают вон, в церквах-то… Н-да… А вот что, сынок, — учиться тебе надо! Пора, брат, уж… Начинай-ка с богом. Зиму-то проучишься, а по весне я тебя в путину на Волгу с собой возьму…
— Фомка! Чего хочешь? Говори! Гостинцев? Игрушек? Проси,
ну! Потому ты знай, нет тебе ничего на свете, чего я не куплю. У меня — миллён! И еще больше будет! Понял? Все твое!
— Ну-ну-ну! Иду, иду… Ты только не кричи! Не пугай его…
—
Ну, известно!.. А то — какая же?
—
Ну, конечно… Все одинаково…
— Вот оно что!.. — проговорил он, тряхнув головой. —
Ну, ты не того, — не слушай их. Они тебе не компания, — ты около них поменьше вертись. Ты им хозяин, они — твои слуги, так и знай. Захочем мы с тобой, и всех их до одного на берег швырнем, — они дешево стоят, и их везде как собак нерезаных. Понял? Они про меня много могут худого сказать, — это потому они скажут, что я им — полный господин. Тут все дело в том завязло, что я удачливый и богатый, а богатому все завидуют. Счастливый человек — всем людям враг…
— Нет, уж это без всякой совести! Не было у меня такого уговору, чтобы дрова таскать. Матрос —
ну, стало быть, дело твое ясное!.. А чтобы еще и дрова… спасибо! Это значит — драть с меня ту шкуру, которой я не продал… Это уж без совести! Ишь ты, какой мастер соки-то из людей выжимать.
— А ты, знай, молчи! Впрягли тебя,
ну и вези, не брыкайся… И ежели кровь из тебя будут сосать — тоже молчи, — что ты можешь сказать?
— Жалеть его — не за что. Зря орал,
ну и получил, сколько следовало… Я его знаю: он — парень хороший, усердный, здоровый и — неглуп. А рассуждать — не его дело: рассуждать я могу, потому что я — хозяин. Это не просто, хозяином-то быть!.. От зуботычины он не помрет, а умнее будет… Так-то… Эх, Фома! Младенец ты… ничего не понимаешь… надо учить тебя жить-то… Может, уж немного осталось веку моего на земле…
— Испугали тебя, —
ну, ничего! — говорил Игнат, взяв его на руки. — Ложись-ка со мной…
—
Ну, вот… И спи, не бойся!.. Он уж теперь далеко-о! Плывет себе… Вот — не подходи неосторожно к борту-то, — упадешь этак — спаси бог! — в воду и…
— Эх ты! — зашептал он, усаживаясь рядом с Фомой и уж кстати толкая его кулаком в бок. — Чего не можешь! Всего-то барыша сколько? тридцать копеек… а разносчиков — двое… один получил семнадцать —
ну, сколько другой?
—
Ну, так пустит… Только ты не говори, что и я тоже пойду, — со мной, пожалуй, и взаправду не пустит… Ты скажи — к Смолину, мол, пустите… Смолин!
—
Ну что, понравилось в училище? — спрашивал Игнат, с любовью глядя на румяное и оживленное лицо сына.
—
Ну, слушай ее! — усмехнулся Игнат. — Этого не делай никогда! Сам со всяким обидчиком старайся управиться, своей рукой накажи! Ребятишки-то хорошие?
—
Ну — бог с ним! А другой?
—
Ну — учи! Хуже других в науке не будь. Хоша скажу тебе вот что: в училище, — хоть двадцать пять классов в нем будь, — ничему, кроме как писать, читать да считать, — не научат. Глупостям разным можно еще научиться, — но не дай тебе бог! Запорю, ежели что… Табак курить будешь, губы отрежу…
— Эх ты, карамора!
Ну, я их тебе сейчас раскатаю!
— Видал? В час вытекло восемь ведер… а сколько часов текло — шесть? Эх, сладко вы едите!.. Шесть, стало быть, надо помножить на восемь… А ты любишь пироги с зеленым луком? Я — страсть как!
Ну вот, из первого крана в шесть часов вытекло сорок восемь… а всего налили в чан девяносто… дальше-то понимаешь?
— Ах… пес! Вот, гляди, каковы есть люди: его грабят, а он кланяется — мое вам почтение! Положим, взяли-то у него, может, на копейку, да ведь эта копейка ему — как мне рубль… И не в копейке дело, а в том, что моя она и никто не смей ее тронуть, ежели я сам не брошу… Эх!
Ну их! Ну-ка говори — где был, что видел?
—
Ну, напортит… потеряешь сколько-нибудь… зато будем знать, что он в себе носит?
—
Ну и куда же ее девали?
— Слушайте! — обратился к нему приемщик. — Телеграфируйте вы вашему отцу, — пусть он сбросит сколько-нибудь зерна на утечку! Вы посмотрите, сколько сорится, — а ведь тут каждый фунт дорог! Надо же это понимать!..
Ну уж папаша у вас… — кончил он с едкой гримасой.
— Фома Игнатьич! — слышал он укоризненный голос Ефима. — Больно уж ты форснул широко…
ну, хоть бы пудов полсотни! А то — на-ко! Так что — смотри, как бы нам с тобой не попало по горбам за это…
—
Ну вот… вечером я ее и приведу…
—
Ну так — здравствуйте!..
—
Ну, да… не со всеми же… О, господи!
—
Ну, ты молчи! — сурово сказал Фома.
— Видал? — заключил он свой рассказ. — Так что — хорошей породы щенок, с первой же охоты — добрый пес… А ведь с виду он — так себе… человечишко мутного ума…
Ну, ничего, пускай балуется, — дурного тут, видать, не будет… при таком его характере… Нет, как он заорал на меня! Труба, я тебе скажу!.. Сразу определился, будто власти и строгости ковшом хлебнул…
— Судьба! — уверенно повторил старик возглас своего собеседника и усмехнулся. — Она над жизнью — как рыбак над рекой: кинет в суету нашу крючок с приманкой, а человек сейчас — хвать за приманку жадным-то ртом… тут она ка-ак рванет свое удилище —
ну, и бьется человек оземь, и сердце у него, глядишь, надорвано… Так-то, сударь мой!
— Да ты, брат, тоже спятил! Ей-богу, спятил! Опомнись! В шестьдесят три года любовниц заводить… да еще в такую цену! Что ты?
Ну, я это Игнату расскажу!
— Ничего… Это хорошо, брат… это оч-чень хорошо! Боялись мы с отцом — мямля ты будешь!..
Ну, а водку пить выучился?
—
Ну, рассказывай нам, как ездил? Много ли денег прокутил? — гудел Игнат, толкая сына в то кресло, в котором только что сидела Медынская. Фома покосился на него и сел в другое.