Неточные совпадения
— Вот так — а-яй! — воскликнул мальчик, широко раскрытыми глазами глядя на чудесную картину, и замер в молчаливом восхищении. Потом в душе его родилась беспокойная мысль, — где будет жить он, маленький, вихрастый мальчик в пестрядинных штанишках, и его горбатый, неуклюжий дядя? Пустят ли их туда, в этот чистый, богатый, блестящий золотом, огромный город? Он подумал, что их телега именно потому стоит здесь, на берегу реки, что в город не пускают
людей бедных. Должно быть, дядя
пошёл просить, чтобы пустили.
— А вот вам,
люди добрые, сам Павлуха Грачёв! Только что прибыл из города Пензы по этапу… Вот какой народ нарождается, — не сидя на печи, счастья дожидается, а как только на задние лапы встаёт — сам искать счастья
идёт!
По улице
люди идут,
Все они одеты и сыты,
А попроси у них поесть,
Так они скажут — поди ты
Прочь!..
После обеда делать было нечего, и, если его не
посылали куда-нибудь, он стоял у дверей лавки, смотрел на суету базара и думал о том, как много на свете
людей и как много едят они рыбы, мяса, овощей.
Когда Илья, с узлом на спине, вышел из крепких ворот купеческого дома, ему показалось, что он
идёт из серой, пустой страны, о которой он читал в одной книжке, — там не было ни
людей, ни деревьев, только одни камни, а среди камней жил добрый волшебник, ласково указывавший дорогу всем, кто попадал в эту страну.
Он ясно видел, что все
люди идут к одной с ним цели, — ищут той же спокойной, сытой и чистой жизни, какой хочется и ему.
Сын кузнеца
шёл по тротуару беспечной походкой гуляющего
человека, руки его были засунуты в карманы дырявых штанов, на плечах болталась не по росту длинная синяя блуза, тоже рваная и грязная, большие опорки звучно щёлкали каблуками по камню панели, картуз со сломанным козырьком молодецки сдвинут на левое ухо, половину головы пекло солнце, а лицо и шею Пашки покрывал густой налёт маслянистой грязи.
—
Слава тебе, святый, — вот и сытая стала баба! Ой, немного же надо
человеку!
— Та-ак! — насмешливо воскликнул Илья. — Со счетами в руках к богу-то
идёшь?.. И — просил я тебя дедушкины деньги воровать? Какого
человека вы ограбили!..
— Ра-азве можно так говорить? — откачнувшись, воскликнул Терентий. — Он — благочестивый
человек… О нём
слава и теперь шире
идёт, чем о дедушке твоём… а-ах, брат!
Через час он
шёл с ящиком на груди по улице и, прищуривая глаза от блеска снега, спокойно разглядывал встречных
людей.
Он
шёл задумчиво, наклонив голову, печальный и одинокий, среди каких-то развалин, всюду у ног его валялись трупы
людей, оружие, а на заднем плане картины поднимался чёрный дым — что-то горело.
— А видите — сошёл на землю и смотрит, как
люди исполнили его благие заветы.
Идёт полем битвы, вокруг видит убитых
людей, развалины домов, пожар, грабежи…
— Разве кому лучше, коли
человек, раз согрешив, на всю жизнь останется в унижении?.. Девчонкой, когда вотчим ко мне с пакостью приставал, я его тяпкой ударила… Потом — одолели меня… девочку пьяной напоили… девочка была… чистенькая… как яблочко, была твёрдая вся, румяная… Плакала над собой… жаль было красоты своей… Не хотела я, не хотела… А потом — вижу… всё равно! Нет поворота… Дай, думаю, хошь дороже
пойду. Возненавидела всех, воровала деньги, пьянствовала… До тебя — с душой не целовала никого…
— Он мне, значит, и говорит: «У меня, говорит, двое детей… два мальчика. Дескать — надо им няньку, а нянька есть чужой
человек… воровать будет и всё такое… Так ты-де уговори-ка дочь…» Ну, я и уговорил… и Матица уговорила… Маша — умница, она поняла сразу! Ей податься некуда… хуже бы вышло, лучше — никогда!.. «Всё равно, говорит, я
пойду…» И
пошла. В три дня всё окрутили… Нам с Матицей дано по трёшной… но только мы их сразу обе пропили вчера!.. Ну и пьёт эта Матица, — лошадь столько не может выпить!..
—
Иди,
иди, — задумчиво сказал он. — Но вот что: умрёшь — бог тебя спросит: «Как жил ты,
человек?»
Но это удовольствие понемногу уступало место сознанию утраты близкого
человека, и вот Илья грустно задумался: куда теперь, к кому
пойдёт он в час скуки?
— Правда сама внушает
человеку — ищи меня! Ибо правда — есть бог… А сказано: «великая
слава — следовать господу»…
От картины веяло спокойствием, яркие краски её улыбались, словно уверяя, что ими мудро написана, для примера
людям, настоящая жизнь, именно так написана, как она и должна
идти.
Порой ему приходило на ум сделать ещё что-нибудь дерзкое:
пойти поджечь дом Петрухи Филимонова, а когда дом загорится и прибегут
люди, то крикнуть им...
Люди схватят его, будут судить и сошлют в Сибирь, как сослали его отца… Это возмущало его, и он суживал свою жажду мести до желания рассказать Кирику о своей связи с его женой или
пойти к старику Хренову и избить его за то, что он мучает Машу…
Бодрый и радостный, он не спеша
шёл по улице, думая о девушке и сравнивая её с
людьми, которые ему встречались до сей поры. В памяти его звучали слова её извинения пред ним, он представлял себе её лицо, выражавшее каждой чертою своей непреклонное стремление к чему-то…
Горячий вихрь охватил Илью. Любо ему было стоять против толстенького человечка с мокрыми губами на бритом лице и видеть, как он сердится. Сознание, что Автономовы сконфужены пред гостями, глубоко радовало его. Он становился всё спокойнее, стремление
идти вразрез с этими
людьми, говорить им дерзкие слова, злить их до бешенства, — это стремление расправлялось в нём, как стальная пружина, и поднимало его на какую-то приятно страшную высоту. Всё спокойнее и твёрже звучал его голос.
Лунёв стоял рядом с дверью, и нужно было
идти мимо него. Он всё смеялся. Ему приятно было видеть, что эти
люди боятся его; он замечал, что гостям не жалко Автономовых, что они с удовольствием стали бы всю ночь слушать его издевательства, если б не боялись его.
Пальцы его ноги болели от удара о камень. Он
пошёл медленнее. В ушах его звучали бойкие слова чёрненького человечка о сытых
людях...
Неточные совпадения
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто
славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный
человек.
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо ждал; // Меж тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. //
Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик и педант, // Любил методу он из чувства, // И
человека растянуть // Он позволял — не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (Что похвалить мы в нем должны).
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть
человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И
пошли // За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги стоят, потупя взор.
Чичикову осталось сделать то же самое движенье губами, которое делает
человек, как дело
идет на нуль и оканчивается ничем.
В военное время
человек этот наделал бы чудес: его бы
послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные места, украсть перед носом у самого неприятеля пушку, — это его бы дело.