Неточные совпадения
Ей трудно
было говорить: она задыхалась отчего-то.
— А — в лес?! — сказал Илья и вдруг воодушевился. — Дедушка, ты
говорил, сколько годов в лесу жил — один! А нас — двое! Лыки бы драли!.. Лис, белок били бы… Ты бы ружьё завёл, а я — силки!.. Птицу
буду ловить. Ей-богу! Ягоды там, грибы… Уйдём?..
Про Пчелина-купца
говорят люди, будто он душу погубил, когда молодой
был.
— Я теперь что хочу, то и делаю!.. — подняв голову и сердито сверкая глазами,
говорил Пашка гордым голосом. — Я не сирота… а просто… один
буду жить. Вот отец-то не хотел меня в училище отдать, а теперь его в острог посадят… А я пойду в училище да и выучусь… ещё получше вашего!
— А как чудно, братцы!..
был человек и ходил,
говорил и всё… как все, — живой
был, а ударили клещами по голове — его и нет!..
Мальчику
было холодно и страшно. Душила сырость, —
была суббота, пол только что вымыли, от него пахло гнилью. Ему хотелось попросить, чтобы дядя скорее лёг под стол, рядом с ним, но тяжёлое, нехорошее чувство мешало ему
говорить с дядей. Воображение рисовало сутулую фигуру деда Еремея с его белой бородой, в памяти звучал ласковый скрипучий голос...
— Не моги так
говорить! Я не люблю этих твоих речей. Я тебя обижаю, не ты меня!.. Но я это не потому, что злой, а потому, что — ослаб. Вот, однажды, переедем на другую улицу, и начнётся всё другое… окна, двери… всё! Окна на улицу
будут. Вырежем из бумаги сапог и на стёкла наклеим. Вывеска! И повалит к нам нар-род! За-акипит дело!.. Э-эх ты! Дуй, бей, — давай углей! Шибко живём, деньги куём!
Много замечал Илья, но всё
было нехорошее, скучное и толкало его в сторону от людей. Иногда впечатления, скопляясь в нём, вызывали настойчивое желание
поговорить с кем-нибудь. Но
говорить с дядей не хотелось: после смерти Еремея между Ильёй и дядей выросло что-то невидимое, но плотное и мешало мальчику подходить к горбуну так свободно и близко, как раньше. А Яков ничего не мог объяснить ему, живя тоже в стороне ото всего, но на свой особый лад.
— Эхма! —
говорил сапожник. — Скоро лопнет лукошко, рассыплются грибы. Поползём мы, жители, кто куда…
Будем искать себе щёлочек по другим местам!.. Найдём и жить по-другому
будем… Всё другое заведётся: и окна, и двери, и даже клопы другие
будут нас кусать!.. Скорее бы! А то надоел мне этот дворец…
— Ничего не страшно!.. Я во многих острогах
был… в разных городах… Я, брат, к господам прилип там… И барыни
были тоже… настоящие! На разных языках
говорят. Я им камеры убирал! Весёлые, черти, даром что арестанты!..
Пробуждение
было грубо и неожиданно — однажды утром дядя разбудил его,
говоря...
— Да-а!.. — уныло тянул горбун. — Нету местов для тебя… Везде
говорят — велик… Как же
будем жить, милачок?
Горбун беззвучно заплакал. Илья понял, о каком грехе
говорит дядя, и сам вспомнил этот грех. Сердце у него вздрогнуло. Ему
было жалко дядю, и, видя, что всё обильнее льются слёзы из робких глаз горбуна, он проговорил...
— Кто
говорит? Мне, примерно, всегда
выпить хочется…
А Яков
говорил всё торопливее, тише, глаза у него выкатывались, на бледном лице дрожал страх, и ничего нельзя
было понять в его словах.
—
Говорят,
есть книга, — наука, — чёрная магия, и в ней всё объяснено… Вот бы найти книгу такую да прочитать… Наверно — страшно!
«…А должно
быть, велик грех совершил дед Антипа, если восемь лет кряду молча отмаливал его… И люди всё простили ему,
говорили о нём с уважением, называли праведным… Но детей его погубили. Одного загнали в Сибирь, другого выжили из деревни…»
— Скоро уже девочка взрастёт. Я спрашивала которых знакомых кухарок и других баб — нет ли места где для девочки? Нет ей места,
говорят…
Говорят — продай!.. Так ей
будет лучше… дадут ей денег и оденут… дадут и квартиру… Это бывает, бывает… Иной богатый, когда он уже станет хилым на тело да поганеньким и уже не любят его бабы даром… то вот такой мерзюга покупает себе девочку… Может, это и хорошо ей… а всё же противно должно
быть сначала… Лучше бы без этого… Лучше уж жить ей голодной, да чистой, чем…
Ходил он по улицам не торопясь, степенно, его скуластое лицо
было сухо и серьёзно; разговаривая, он прищуривал свои тёмные глаза,
говорил немного, обдуманно.
— Позапрошлый раз в трактире дядя твой чай
пил с каким-то старичком, — начётчиком, должно
быть. Старичок
говорил, будто в библии сказано: «покойны дома у грабителей и безопасны у раздражающих бога, которые как бы бога носят на руках своих…»
— Надо бы, чтобы каждое человеческое дело перед совестью кругло
было, как яичко, а тут… Тошно мне… Ничего не понимаю… Сноровки к жизни у меня нету, приверженности к трактиру я не чувствую… А отец — всё долбит… «
Будет,
говорит, тебе шематонить, возьмись за ум, — дело делай!» Какое? Торгую я за буфетом, когда Терентия нет… Противно мне, но я терплю… А от себя что-нибудь делать — не могу…
— Чёрт её уломает!
Говорит — хорошо! Но дети у нас пойдут — куда их? А так, дескать, всё цело, всё — твоё, и детей не
будет…
— Ка-акой кавалер! — засмеялась она. И смех у неё
был хороший — весёлый, ясный. Павел тоже смеялся,
говоря...
Среди маленькой, чисто убранной комнаты стоял стол, покрытый белой скатертью; на столе шумно кипел самовар, всё вокруг
было свежо и молодо. Чашки, бутылка вина, тарелки с колбасой и хлебом — всё нравилось Илье, возбуждая в нём зависть к Павлу. А Павел сидел радостный и
говорил складной речью...
— Я первый раз в жизни вижу, как люди любят друг друга… И тебя, Павел, сегодня оценил по душе, — как следует!.. Сижу здесь… и прямо
говорю — завидую… А насчёт… всего прочего… я вот что скажу: не люблю я чуваш и мордву, противны они мне! Глаза у них — в гною. Но я в одной реке с ними купаюсь, ту же самую воду
пью, что и они. Неужто из-за них отказаться мне от реки? Я верю — бог её очищает…
Илья вдыхал сладкий запах духов, разливавшийся в воздухе вокруг этой женщины, смотрел на неё сбоку и вслушивался в её голос.
Говорила она удивительно спокойно и ровно, в её голосе
было что-то усыпляющее, и казалось, что слова её тоже имеют запах, приятный и густой…
— Мой каприз! —
говорила ему Олимпиада, играя его курчавыми волосами или проводя пальцем по тёмному пуху на его губе. — Ты мне нравишься всё больше… У тебя надёжное, твёрдое сердце, и я вижу, что, если ты чего захочешь, — добьёшься… Я — такая же…
Будь я моложе — вышла бы за тебя замуж… Тогда вдвоём с тобой мы разыграли бы жизнь, как по нотам…
Она, должно
быть, понимала его чувство и, закутываясь в одеяло,
говорила ему...
— Бедненькие вы с Павлом, — пожалела его девушка. Веру он любил, жалел её, искренно беспокоился, когда она ссорилась с Павлом, мирил их. Ему нравилось сидеть у неё, смотреть, как она чесала свои золотистые волосы или шила что-нибудь, тихонько
напевая. В такие минуты она нравилась ему ещё больше, он острее чувствовал несчастие девушки и, как мог, утешал её. А она
говорила...
— Как бы хорошо-то, — вздыхая,
говорила девочка. — Весной бы и пошли мы. Все дни я про это думаю, даже во сне снится, будто иду, иду… Голубчик! Он тебя послушает — скажи, чтобы взял! Я его хлеба не
буду есть… я милостину просить
буду! Мне дадут — я маленькая… Илюша? Хочешь — руку поцелую?
— А-а! Обиделся ты, — так! Ну, мне не до того теперь… Вот что: вызовет тебя следователь, станет расспрашивать, когда ты со мной познакомился, часто ли бывал, —
говори всё, как
было, по правде… всё подробно, — слышишь?
— Не стоял. Захотел бы ты — его не
было бы… Не намекала я тебе, не
говорила разве, что могу всегда прогнать его? Ты молчал да посмеивался, — ты ведь никогда по-человечески не любил меня… Ты сам, по своей воле, делил меня с ним пополам…
— Что
будет, то
будет! — тихо и твёрдо сказал он. — Захочет бог наказать человека — он его везде настигнет. За слова твои — спасибо, Липа… Это ты верно
говоришь — я виноват пред тобой… Я думал, ты… не такая. А ты — ну, хорошо! Я — виноват…
— Каяться я не
буду, —
говорил Илья задумчиво. — Пусть бог накажет… Люди — не судьи. Какие они судьи?.. Безгрешных людей я не знаю… не видал…
— Господи! — вздохнув, сказала Олимпиада. — Что
будет?.. Голубчик… Я — ничего не могу… ни
говорить, ни думать, и надо нам отсюда уходить…
— Так ты… у следователя-то
говори всё, как
было…
— Как ты живёшь…
пьёшь ли водку… насчёт женщин. Называл какую-то Олимпиаду, — не знаете ли? —
говорит. Что такое?
— Почему вы с такой точностью
говорите, что именно в это время вы
были в трактире?
— Полицейский сказал мне, что
был второй час… двадцать минут, что ли… — медленно
говорил Илья.
Каждый день Илья слышал что-нибудь новое по этому делу: весь город
был заинтересован дерзким убийством, о нём
говорили всюду — в трактирах, на улицах. Но Лунёва почти не интересовали эти разговоры: мысль об опасности отвалилась от его сердца, как корка от язвы, и на месте её он ощущал только какую-то неловкость. Он думал лишь об одном: как теперь
будет жить?
— Знаешь — а ведь она и
есть — чёрная магия, не иначе! — вполголоса
говорил Яков.
— Он мне, значит, и
говорит: «У меня,
говорит, двое детей… два мальчика. Дескать — надо им няньку, а нянька
есть чужой человек… воровать
будет и всё такое… Так ты-де уговори-ка дочь…» Ну, я и уговорил… и Матица уговорила… Маша — умница, она поняла сразу! Ей податься некуда… хуже бы вышло, лучше — никогда!.. «Всё равно,
говорит, я пойду…» И пошла. В три дня всё окрутили… Нам с Матицей дано по трёшной… но только мы их сразу обе пропили вчера!.. Ну и
пьёт эта Матица, — лошадь столько не может
выпить!..
— Поставил мне Хренов задачу, чтобы я к нему — ни ногой! В лавку,
говорит, изредка заходи, на шкалик дам. А в дом, как в рай, — и не надейся!.. Илья Яковлевич! Не
будет ли от тебя пятачка, чтобы мне опохмелиться? Дай, сделай милость…
Илья, встав на колени,
поил Якова водой, с тяжёлой жалостью глядя на разбитые, распухшие губы товарища. А Яков глотал воду и шёпотом
говорил...
Они стояли в полутёмном углу коридора, у окна, стёкла которого
были закрашены жёлтой краской, и здесь, плотно прижавшись к стене, горячо
говорили, на лету ловя мысли друг друга.
Утром, когда Илья
пил чай в своей комнате, она в переднике, с засученными по локоть рукавами, порхала по кухне и, заглядывая в дверь к нему, оживлённо
говорила...
— А потому, что это дело не моё, да и не твоё. Коли тебя не нашли — значит, так ему и надо
было. Душить его тебе надобности не
было, — ты сам
говоришь. Значит, он через тебя наказан…
«Вот с такой женой не пропадёшь», — думал он. Ему
было приятно: сидит с ним женщина образованная, мужняя жена, а не содержанка, чистая, тонкая, настоящая барыня, и не кичится ничем перед ним, простым человеком, а даже
говорит на «вы». Эта мысль вызвала в нём чувство благодарности к хозяйке, и, когда она встала, чтоб уйти, он тоже вскочил на ноги, поклонился ей и сказал...
Об извозчиках он мог
говорить целый вечер, и Лунёв никогда не слыхал от него других речей. Приходил ещё смотритель приюта для детей Грызлов, молчаливый человек с чёрной бородой. Он любил
петь басом «Как по морю, морю синему», а жена его, высокая и полная женщина с большими зубами, каждый раз съедала все конфекты у Татьяны Власьевны, за что после её ухода Автономова ругала её.
Потом являлась Александра Викторовна Травкина с мужем, — высокая, тонкая, рыжая, она часто сморкалась так странно, точно коленкор рвали. А муж её
говорил шёпотом, — у него болело горло, — но
говорил неустанно, и во рту у него точно сухая солома шуршала.
Был он человек зажиточный, служил по акцизу, состоял членом правления в каком-то благотворительном обществе, и оба они с женой постоянно ругали бедных, обвиняли их во лжи, в жадности, в непочтительности к людям, которые желают им добра…
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес //
Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо с няней
говорит:
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных
былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много
есть; // Куда мне их и перечесть». —
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце
говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Но та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То
был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.